Современный консерватизм в России — неклассическое мировоззрение (Часть III)

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

«Русский обозреватель» публикует окончание стенограммы экспертной встречи, которая состоялась 20 мая 2009 года в Институте динамического консерватизма.

Наталья Андросенко:

О чем говорил Александр Елисеев? О том, почему мы предлагаем называть себя консерваторами. На мой взгляд, все очень просто: есть большой запрос на слово «консерватизм» и есть незаполненная пустота. Люди тяготеют к этому слову. Идёт смена интеллектуальных вех. Она случилась не просто так, не на пустом месте, этому предшествовала смена вех в общественном настроении, где-то в 1998-99 годах. Вспомним бомбежки Белграда, кризис. Тогда общественное настроение повернулось от «отмороженно-либерального» состояния к состоянию более спокойному, более охранительному. И уже на этой почве выросло то явление, которое называется младоконсерватизмом.

Константин Крылов сказал, что мы любим пугать себя «коллективными либералами». Мы говорим, что вся власть у них, а они давно уже уверены, что вся власть у нас. Я недавно читала работу Дискина как раз по консерватизму и национальному самосознанию. Он там говорит, что власть решила сменить акценты, отойдя от либеральных установок к более консервативным. Но давайте не будем ему уподобляться: это не власть сменила акценты — это, прежде всего, сменились общественные тренды.

На портале «Русский журнал» началась дискуссия о младоконсерватизме как явлении: что он собой представлял, что он сейчас представляет и, грубо говоря, как он дошел до жизни такой. Ну, собственно, разговоры о смерти младоконсерватизма ведутся давно, года с 2006-го, по причинам вполне понятным. После 2005 года, после такого резкого воодушевления, после успеха с «Правым маршем» казалось, что вот еще чуть-чуть, и мы будем на коне. Не получилось. Мы доказали свою идейную легитимность, прошли эту первую важную ступень. А дальше, действительно, нужно много и хорошо работать. Нужно отстраивать институционализм, научиться не ругаться по идеологическим вопросам, учиться что-то делать на практике. Это нормально. Представьте историю какой-нибудь маленькой музыкальной группы. Есть одна ныне известная фолкгруппа «N», которая играла в маленьком клубе, у которой была очень жесткая фанатская тусовка. И всем казалось, что вот её услышит какой-то «крутой дядя» и она тут же завоюет все эфиры. А потом оказывается, что нужно уметь отстраивать звук на концерте, не на площадку 100 человек, а на 1000, нужны другие требования к райдеру, другие требования к организации концерта. Всему этому надо учиться. Это нормальная работа. Будем работать — все будет. Не будем работать, значит, будем нудеть на страницах интернет-изданий о том, что младоконсерватизм мертв, а мы — еще нет.

Егор Холмогоров:

А надо дожить до того, чтобы на страницах интернет-изданий нудели всякие другие персонажи на тему, что младоконсерваторы всё захватили.

Наталья Андросенко:

Тут «Le roi est mort. Vive le roi».

О той же Высшей школе экономики. Не нужно выставлять либералов как единый монолит. Тут, скорее, есть несколько ярких лидеров и болото, которое качнётся туда, куда пойдёт мейнстрим.

Андрей Кобяков:

Не стоит торопиться «всё захватить»: в этом будет уже некий росток умирания. Но и долго оставаться на позиции младоконсерватизма не стоит. Мы уже не первый год присутствуем на всякого рода реинкарнациях наших семинаров и замечаем, что количество поседевших голов увеличивается. Поэтому нам нужно переходить к какой-то другой стадии своего развития, либо начинать готовить смену, которая потихонечку будет вырастать, а мы будем переходить в разряд консультантов-«корифеев». Поэтому я поддерживаю Наташу в том, что нам нужно переходить к новым форматам.

Виталий Аверьянов:

Слово передается Сергею Петровичу Пыхтину, одному из старейших представителей нашего сообщества, который еще в середине 90-х годов выпускал «Консервативный манифест» и стоял у истоков такого издания, как «Золотой лев».

Сергей Пыхтин:

Хочу отреагировать на то, что я сегодня услышал. Возникло такое определение: а что консервативно? Консервативно то, что со временем не портится. То, что невозможно увидеть как разлагающийся момент, это и есть консервативное. И в области идеологии тоже. Здесь говорили о том, какие признаки есть у консерватизма как идеологии. Мне кажется, что есть несколько важных консервативных качеств.

Прежде всего, консерватизм народен. В современную эпоху — он национален. Беспочвенного консерватизма быть не может. Почему? Потому что есть второй признак: консерватизм опирается на традицию — традицию его народа или его нации. Для него это одна из самых главных ценностей. Традицию в развитии, разумеется. По-моему, у Леонтьева это сказано. Третье, консерватизм патриотичен. Это значит, что он всегда государственен. Вне государства никакая нация существовать не может. В современном виде нация без государства обречена на исчезновение, на истребление. Поэтому консерватизм привязан к определенному государству, как он привязан к определенной нации. Именно поэтому он не универсален, он специфичен, потому что специфична история каждой нации, каждого государства.

Этим он отличается от либералов и коммунистов, которые принципиально отрицают и государственность и национальность во имя ложной универсальности. Для кого-то государство — «ночной сторож», а для кого-то — надстройка, которая рано или поздно должна быть выброшена. Для националиста государство — одна из фундаментальных ценностей. Это форма существования нации, ее защиты и развития. И, наконец, я согласен с Володихиным — консервативность предполагает религиозность, потому что это один из элементов развития культуры. Ни одна нация не может быть вне культуры, она развивается в какой-то среде культуры, а в основе любой высокой культуры лежит религия, мировая религия. Поэтому, мне кажется, все достаточно четко, можно указать на однозначные признаки того, кто может быть консерватором и что такое консерватизм как идейное течение.

Андрей Кобяков:

Вот Вы сказали, что в силу того, что существует любовь к Родине, патриотизм...

Сергей Пыхтин:

Любовь к Отечеству.

Андрей Кобяков:

А можно себе представить консерваторов из разных стран?

Сергей Пыхтин:

Безусловно!

Андрей Кобяков:

Тогда на чем строится их взаимопонимание?..

Сергей Пыхтин:

На уважении этих ценностей. И, кстати говоря, консерваторы воюют друг с другом в истории, потому что интересы государств, интересы наций могут не совпадать, но это не означает, что мы не уважаем те или иные объективно существующие национальные и государственные интересы. Одно другому в политике (не в идеологии) не мешает. Я, например, убежден, что прадедушкой германского национал-социализма была идеология, заложенная в теории Гегеля. Я не настаиваю, но мне так кажется. Потому, в частности, что Гегель в философии истории лишил славян историчности, он не включил их в перечень исторических народов, следовательно, их право на будущее он философски перечеркнул. Для немцев, усвоивших эту философию, славян как народа, с которым можно иметь дело на равных, не было. Постепенно через 100 лет это превратилось в движение Германии на Восток как на пустые земли, занятые варварами.

Есть второй момент — почему консерватизм в России сейчас стал актуальным? Еще лет 10 тому назад, уверяю вас, он не был столь актуальным. Это была достаточно экзотическая, маргинальная часть идеологического спектра. Я, по крайней мере, видел тогда, насколько бессмысленно было агитировать за консервативные идеи. В массах он существовал латентно. Но с ним нельзя было выйти к избирателю. Это значило обречь себя на поражение. Пока выборы были выборами. Теперь — наоборот. Ситуация меняется. Есть одно исследование — к сожалению, не могу точно сослаться, но с использованием интернета были опрошены 12 или 13 млн человек на предмет их идеологических предпочтений. Это было сделано в конце прошлого года или в начале этого. 9 млн ответили, что они в той или иной форме предпочитают консерватизм. Следовательно, консерватизм становится политическим фактором. Собственно поэтому он опасен, против него уже стоит драться, его стоит всеми силами зажать. Или присвоить. Это уже факт.

В русском обществе произошли важнейшие качественные изменения. Консерватизм стал ведущим идеологическим течением. Теперь этим надо воспользоваться практическим идеологам. И тут тоже все очевидно, уже кое-кто высказался, я просто повторю то, что я записал. Мне кажется, что даже в этом обществе, которое было собрано, надо просто консолидировать ту часть идеологов-консерваторов, которые друг друга хорошо знают, которые находятся в Москве. Надо сделать все для определенной консолидации — если 50-100 человек в Москве есть, замечательно. Надо найти формы этой консолидации в той или иной степени. Это пункт первый.

Дальше надо начинать идейную публицистическую экспансию. У нас есть много сайтов — значит, нужна совместная публицистическая экспансия, т.е. раз в неделю каждому из нас нужно заставлять себя что-то писать и публиковать.

Третий пункт. Рекламировать самих себя. То, что делал Карл Генрихович Маркс: говорят, что массу рецензий, которые появились на его работы, написал он сам. Должен сказать, что я очень внимательно слежу за всеми сайтами и отслеживаю это взаимоопыление, но вижу достаточно мало. Это один из наших недостатков. Надо все время ссылаться друг на друга. И, безусловно, позитивно ссылаться. Говорить, какие выдающиеся труды, произведения, мыслители появились. Это надо сознательно делать, может быть, слегка преувеличивая достоинства друг друга. По сути дела надо начать идеологическую войну. Не защищаться, а наоборот, нападать. Тем более что поводы для подобного нападения есть. Сегодня начали с того, что какой-то неведомый Кралечкин что-то там написал о фашизме. Я считаю, что слово фашизм у нас имеет просто бранное значение, оно ничего не означает. Фашизма не существует, в России его вообще нет днем с огнем и не предвидится. Но лучший способ идеологической войны — это умолчание, конечно. Нет Кралечкина в наших обсуждениях, значит его и не существовало.

Приведу один замечательный пример из русской истории: до февраля 1917 года о наличии большевиков мало кто знал. Кто сделал их общеизвестными? Их идеологические противники, которые в каждом номере своих газет и прочего на протяжении 3-4-5 месяцев устроили жуткую полемику с социал-демократами ленинцами. Через полгода о том, что есть такой Ленин и большевики, узнали все. Вот, хотелось бы, чтобы мы тоже спровоцировали наших противников, раз у них все ресурсы. Пусть они бьют по нам из всех стволов. Это, наоборот, надо приветствовать. На войне как на войне.

Есть четыре направления, в которых консерватизм должен находить себя. Богословие, философия, идеология и искусство. Вот, например, у нас есть главный редактор одного художественного журнала — надо помогать ему искать в сфере искусства авторов-консерваторов. И очень хорошо, если развернется ваш, наш институт — центр планирования этой войны. Потому что без генерального штаба воевать нельзя.

Аркадий Малер:

Предлагаю вернуться в философскую плоскость нашей дискуссии. Дело в том, что Наталья Андросенко спутала две проблемы, которые есть в консервативном движении: проблему идеологических разногласий, с одной стороны, коих она не желает, и, с другой, проблему профессиональной несостоятельности. С её позицией по первой проблеме я не согласен, с позицией по второй согласен полностью. Безусловно, то институциональное и медийное состояние, в котором находится современное консервативное движение, оставляет желать лучшего. И мне не очень понятно, почему ситуация не обновляется. За счет некоторых людей, единиц, обновление происходит, но, на мой взгляд, до тех пор, пока мы будем мыслить в режиме 90-х годов, в режиме политического митинга, выйти на какой-либо более серьезный уровень будет невозможно.

Но вопрос идеологических разногласий, на мой взгляд, очень важен. Все-таки мы сегодня собрались не для того, чтобы организовать новое движение, а для того, чтобы дискутировать на самые разные темы, и мы должны быть благодарны господам Кралечкину и Анашвили, что их заявления против выхода книжек Карла Шмитта и других немецких классиков спровоцировали нас вновь на общую встречу. Это то, что нас всех временно объединило.

По консерватизму: должен сказать, что, возможно, мой опыт достаточно специфический, но постоянные разговоры на тему о том, с кем объединяться консерваторам, какие дискурсы использовать — левые, революционные, марксистские, либеральные, как много общего между Фроммом и Юнгером, между Шмиттом и Марксом, я наблюдаю последние 15 лет. И мне кажется, что сегодня, на самом деле, это не очень актуально. Объясню, почему. Потому что когда задачей русской правой было если не уничтожение, то, во всяком случае, свержение либерального режима, режима в значительной степени антинационального, то тогда, конечно, казалось, что для этого хорош любой союзник. Но как только в начале 2000-х годов (а именно в это время, заметьте, стал выходить Шмитт отдельными книжками) либеральная парадигма перестала доминировать, как только она сама перешла в состояние полуоппозиционное, тут же и появился консерватизм как движение, которое само себя так называло. Вот поставьте себя на место того самого либерала, о котором мы сегодня говорили. Чего бы он страшно хотел от нас? Он бы хотел, чтобы мы все до конца жизни оставались в радикальной оппозиции. Чтобы мы до конца были на площади и даже не входили ни в какой институт. Они этого очень хотят и рукоплещут нам, когда мы строим из себя революционеров и оппозиционеров, когда заявляем, как мы ненавидим эту власть и т.д.

Мне кажется, нужно на ситуацию смотреть более объемно. Я думаю, что консервативная мысль и консервативное движение за 200 лет своего существования прошли полный круг всех возможных искушений, всех возможных эклектических синтезов, стратегических поворотов. Сейчас мы находимся в той самой точке, когда вместо того, чтобы думать о том, кого бы нам еще использовать — Маркса или, не знаю, Фукуяму — нам гораздо лучше понять, а чего мы на самом деле хотим. Такова, на мой взгляд, содержательная позитивная программа нашего консерватизма. Что, мы настолько ущербны, что вынуждены говорить языком Фромма или языком Делеза? Может, все не так плохо? Сам термин «консерватизм» в этом смысле абсолютно, на мой взгляд, простите меня ради Бога, неудачный. Он неудачно отражает содержание и смысл того, чего хочет большинство из нас. Я буду говорить за себя и за своих ближайших коллег. Потому что из самого термина «консерватизм» не проистекает никакой содержательной положительной программы. Например, мне очень трудно представить себе, по каким параметрам я могу сойтись с каким-нибудь иранским исламским консерватором. Ну, разве что, на отрицании гей-движения, но мне для этого не нужен иранский исламский консерватизм. Я и так с этим гей-движением справлюсь. Это то, о чем сегодня говорил Дмитрий Володихин. Почвой для диалога может быть что угодно, но вот почвы для объединения в некое единое политическое или идеологическое движение я здесь не обнаруживаю.

С другой стороны, могу тех, кто хочет заниматься преимущественно политикой, утешить: термин «консерватизм» при его абсолютной философской неудачности абсолютно удачен политически. Это очень хорошее, мало что выражающее слово, под которым можно провести все, что угодно, и на него, действительно, со временем будет в обществе запрос. Потому что «консервативная партия», «консервативное движение», «консервативный клуб» звучит довольно респектабельно. Но не должно возникать иллюзий, что можно создать консервативное движение и оно сразу будет иметь популярность в народе. Этого не произойдёт до тех пор, пока народ сам не узнает, что такое консерватизм и почему к нему нужно хорошо относиться. Поэтому имеет смысл наконец-то определиться с содержанием и положительной программой того, что мы называем консерватизмом.

На сегодняшний день консерватизм находится на развилке (не хочется говорить, что в состоянии кризиса). С одной стороны, он дошёл в своей эволюции до совершенно невероятных идеологических и политических пределов, до своего рода «консервативного постмодернизма». Об этом, кстати говоря, подробно написано в исследованиях Виталия Аверьянова. Консерватизм столкнулся с ситуацией, когда уже не очень понятно, чего он, собственно, сам хочет и кого можно называть консерватором. Есть в нём движение, которое считает, что лучше дружить с мультикультурным пространством, с левацкими и всякими подобными течениями или с различного рода меньшинствами, лишь бы свалить мировой капитал и господство США. И есть движение, которое считает, что спасение России — в союзе с Китаем или в союзе с исламом, и нужно придумать такую новую идеологию, которая бы сочетала и те, и другие элементы. Речь идёт о ситуации, когда консерватизм абсолютно обнажён для любых влияний на него, и я считаю, что это путь очень рискованный и политически абсолютно неактуальный. Когда мы с Егором выступали перед леваками, обсуждая книгу Пола Готфрида, я увидел этих людей вновь, через 10 лет, и я увидел, что они страшно переживают, что перестали быть актуальными, что их больше не читают. И они очень хотят, чтобы начали говорить их языком, хотят внушить нам мысль, что Маркс, и Маркузе, и Райх — это нечто наше и нечто нам нужное. Потому что как только мы скажем, нет, нам трижды зачитанные Тихомиров и Леонтьев важнее и интереснее, чем ваш Райх и ваш Маркузе, они поймут, что тогда совсем с ними все плохо.

С другой стороны, есть опасность возвращения к тому, что называется классическим консерватизмом, консерватизмом классического модерна. Слава Богу, я не знаю практически ни одного консерватора, который бы рвался к возвращению консерватизма классического модерна, потому что сейчас трудно себе представить, что есть какой-то социальный класс или какие-то политические вызовы, которые позволят такому консерватизму существовать. Но главная проблема консерватизма классического модерна заключается не в том, что он неадекватен, а в том, что он по своим основаниям глубоко секулярен. То есть он является ответвлением общего проекта модерна, общего секулярного мировоззрения. Казалось бы, мы находимся в ситуации некоего неснимаемого противоречия: с одной стороны, хочешь быть правым консерватором-традиционалистом до конца — нужно ненавидеть современный мир и объединяться со всякого рода периферией для того, чтобы сбросить остатки либеральной власти. С другой стороны, нет: если хочешь быть честным до конца консерватором, нужно быть классическим консерватором, но тогда нужно понимать (принимать?) всю парадигматику модерна.

Думаю, что из этого конфликта есть выход. Есть третий путь. Он заключается в том, что на сегодняшний день большинство вменяемых консерваторов, которых можно назвать консерваторами классического типа, прекрасно понимают, что их главный противник остался не позади, это не реакционеры, не правые, которые призывают к новому Средневековью, а это, собственно, весь тот веер возможных идеологических и культурных движений, которые модерн породил на своем выходе в виде постмодерна. На сегодняшний день сторонники классического модерна находятся по одну сторону баррикад с правыми консерваторами: у них общее поле для диалога и общие ценности. То, что они должны понять, и то, что они в значительной степени понимают, я бы сформулировал так: то, что они называют нормальными, традиционными европейскими ценностями, — это ценности, которые основаны на нормальной традиционной христианской европейской культуре. Речь идёт не о процессе делиберализации модерна, а о процессе его десекуляризации.

Дмитрий Володихин:

Рехристианизации...

Аркадий Малер:

Да. То, что я сейчас изложил, я подробно описал в своей статье «Ответ — политический классицизм», которая частично была опубликована в «Русском журнале», а полностью на Катехоне.ru. В полемике, которая была у нас в «Русском журнале» между политическими романтиками и политическими реалистами, я занял третью позицию — политического классика. На сегодняшний день выступать за нормальные, цивилизованные, традиционные европейские ценности в современном обществе очень часто выглядит как экстремизм.

Я завершаю свою мысль: если мы пойдем этим путем, а я считаю, что это единственный нормальный путь для правого консерватора, то тогда мы должны себе честно признаться в том, чего мы на самом деле хотим. И вот здесь вопрос идеологической — основы нашей программы — имеет принципиальное значение. Поэтому идеологические конфликты неизбежны. Если мы сторонники России как православной цивилизации, а тем более как государства, которое должно выступать от имени всей этой цивилизации, как Третьего Рима, как Катехона, тогда мы, конечно же, являемся обладателями и даже в высоком смысле слова монополистами на все европейские ценности. Это ценность человеческой личности, которая для нас имеет колоссальное значение, просто потому, что наш Бог — это личность, а не некое безличное начало. Во-вторых, это ценность универсальная: мы универсалисты, мы видим мир как нечто единое, Бог создал этот мир как нечто единое, Христос пришел ко всем и Россия существует не в каком-то изолированном пространстве, а в этом самом мире, и ее миссия направлена на этот мир, а не на саму себя только. Важно достичь консенсуса среди правых консерваторов в России по этим вопросам. Если у нас с вами будет консенсус, что именно православие является основой русского национального движения, тогда можно будет сказать, что в России состоится некий полноценный правый консерватизм. Уверенности в этом, правда, у меня нет.

Маринэ Восканян:

Постараюсь быть краткой. Мы достаточно много публикаций посвящаем проблемам мировоззрения нынешнего российского среднего класса, пытаемся анализировать его мировоззрение, что он вообще собой сейчас представляет. Существует достаточно примитивное представление о нём: эти люди сидят по офисам, у них есть некий доход, позволяющий приобрести машину, обеспечивать свою семью, и в принципе их ничего уже больше не интересует. На самом деле, это не совсем так. По крайней мере, в ходе соцопросов и общения с достаточно широким кругом таких людей выясняются интересные вещи. Выясняется, что среди этих людей есть те, кто задумывается, что, например, то же самое потребление и та же самая работа — это заполнение некоего идейного и духовного вакуума. Они признают, что не понимают, для чего работают, кому это все нужно, какова цель. Но, понимая, что капитализм не идеальная система, заявляя даже, что это замаскированная технология расчеловечивания и своего рода рабовладение, они задаются вопросом: «Ну, а что вместо этого? Где оно? Что вы нам предлагаете? Вернуться назад, в какой-то там советский социализм? Нет, это неприемлемо. А что вы ещё можете предложить?» — И, на самом деле, никто ничего пока не предложил.

Эти люди, конечно, не являются носителями консервативных традиций, но в них, несомненно, присутствует определенное естественное консервативное начало, которое, как мне кажется, характерно в целом для жителей России и всего постсоветского пространства. Это те люди, в которых всё ещё присутствует понимание, что человек живет не только для того, чтобы себе купить телевизор побольше, заработать денег, купить квартиру попросторнее и провеселиться всю жизнь. Они понимают, что есть ещё какие-то цели и есть другие уровни сложности в жизни. И в этом смысле, как мне кажется, эта социальная группа вполне способна воспринять определённые консервативные идеи. Но если к этим людям прийти с теорией консерватизма, с существующими на этот счёт идеями, они их не разделят. И в этом заключается парадокс. В быту они имеют вполне определенные консервативные установки. Хотя и могут посмотреть «Дом 2», зайти в стриптиз-клуб, но всё равно являются сторонниками традиционной модели семьи. Это такая естественная позиция, которую у нас в стране называют понятием «нормальный человек». Так вот, на мой взгляд, эти люди скорее могли бы воспринять идею левого консерватизма. Потому что для них имеет огромное значение понятие справедливости. Они работают в офисах и гораздо лучше любого теоретика знают, что значит несправедливость нынешнего мироустройства. Они, разумеется, не хотят слышать ничего ни про Ленина, ни про Сталина, ни про Маркса, но некие умеренные левые идеи они с удовольствием воспримут. И мне кажется, что если некая консервативная идеология хочет выйти за пределы элитарных дискуссионных клубов и специализированных научных журналов, то путь здесь лежит через то, чтобы завоевать умы и души этих людей.

Другими словами, эта идеология не должна этих людей шокировать. Поэтому понятно, что радикальный национализм и радикальный клерикализм здесь неприемлемы. Надо смотреть правде в глаза. А вот идеи, поданные в умеренной форме, совмещённые с каким-то левым дискурсом, — вполне приемлемы. По крайней, мере, то, что этих людей можно назвать антилибералами, это совершенно точно. Это можно аргументировать хотя бы тем, что почти вся субкультура интернетная — в той или иной мере представляет собой истерику протеста против этой жизни. К сожалению, протеста «против», а не протеста «за». Нет того, за что можно проголосовать «за». И если консервативное сообщество сможет дать вот это самое, за что эти люди смогут проголосовать «за», — не на выборах даже, а мировоззренчески, — то в таком случае успех консервативным идеям будет обеспечен. Если же будет продолжаться замыкание в рамках самих себя как некоего альтернативного интеллектуального сообщества, то это все, конечно, очень здорово, интересно, но это никуда не выйдет и реального влияния на жизнь нашего государства не окажет. Спасибо за внимание.

Сергей Сергеев:

Я бы хотел поздравить так называемых «младоконсерваторов» с высоким интеллектуальным уровнем дискуссии. Я в патриотической среде варюсь давно, начиная с 1986 года, поскольку был учеником известного историка Аполлона Григорьевича Кузьмина, который был членом редколлегии журнала «Наш современник». Сравнивая то, что писалось тогда, с тем, что пишется и говорится сейчас, я считаю, что патриотическая мысль вышла на гораздо более высокий уровень. И это слава Богу.

Я хотел бы коснуться чисто аналитически проблемы взаимоотношения неклассического современного консерватизма с классикой, в данном случае, с русской классикой. Для меня это личная проблема. Дело в том, что как историк я профессионально занимался русским консерватизмом XIX — начала XX века более двадцати лет. И конечным итогом моих занятий — не научным итогом, а, скорее, политическим или психологическим — стало глубокое разочарование в наследии нашей русской консервативной классики. В каком смысле? Они замечательные писатели, замечательные авторы, но проблема в том, что они, на мой взгляд, совершенно неприменимы.

Неприменимы, во-первых, к сегодняшнему дню. Это, однако, понятно: общество изменилось. Но печально то, что они неприменимы во многом даже и к своему дню. Дело в том, что значительная часть наследия русских консерваторов не описывает адекватно то общество, в котором они жили. Я сейчас остановлюсь только на одной фигуре, на наиболее реалистическом мыслителе, которого здесь упоминал Егор Холмогоров, — Данилевском. Это действительно великий мыслитель и в сравнении со многими другими большой реалист. Но вспомните последнюю главу его «России и Европы», центральную мысль этой главы. Во-первых, это, конечно, славянский культурно-исторический тип — не будем даже обсуждать эту тему. Но там есть и другие моменты, они частные, но по-своему тоже интересные. Ну, например, черным по белому у Данилевского написано, что в России никогда не будет политической революции. Или возьмём его мысль о том, что после реформы 1861 года русский крестьянин настолько доволен и обеспечен, что у него нет причин для волнения. То есть, он совершенно не увидел ту самую мину, крестьянское малоземелье, которое совершенно не было решено реформой 1861 года. А эта мина потом взорвалась еще как! И таких примеров немало.

Русский классический консерватизм XIX века не создал действительно мощной политической школы, которую можно было бы на сегодняшний день полностью использовать. Использовать можно только определенные фрагменты. В этой связи, возможно, одним из направлений деятельности современных консерваторов, теоретической деятельности, следует сделать ревизию наследия классики русского консерватизма, отыскание в нем жизнеспособных фрагментов, которые, безусловно, существуют.

И последнее, по поводу того, что такое консерватизм. Можно долго об этом спорить. Но для меня абсолютно ясно следующее: консерватизм для России, а не Россия для консерватизма. Поэтому консервативно то, что способствует повышению жизнеспособности русского народа, его процветанию. На сегодняшний день — это строительство русского национального государства. А существующая политическая система тормозит решение этого вопроса.

Сегодняшний консерватизм является вполне демократическим явлением, и никаких противоречий между консерватизмом, национализмом, демократией в настоящий момент, как мне кажется, не существует.

Виталий Аверьянов:

Спасибо. Несколько слов в заключение. Как мне представляется, одна из ключевых мыслей, которая рождается из этой дискуссии, это то, что сущность современного консерватизма для России — это осознание и выдвижение собственной цивилизационной идентичности как основы политической практики, идеологической практики, мировоззренческой практики. И эта идентичность диктует следующий подход. Когда мы говорим о синтезе идей, о том, что нам принадлежит все мировое наследие, что мы хозяева всех истин, добытых человечеством, в том числе, и левых, и либеральных мыслителей, что мы имеем в виду? Что мы всеядны, что нам все равно? Нет, мы имеем в виду не это. Мы имеем в виду, что идет борьба между цивилизациями. Мы никогда не забудем той истины, что у нас эта идентичность есть, что мы свою цивилизацию имеем в виду, что мы ее будем отстаивать, ее интересы, ее ценности, ее корни. Но так как эта борьба идет, мы стоим перед необходимостью черпать новые решения. А эти новые решения, как правило, и черпаются из трения между традициями, из трения между цивилизациями. Но никогда нельзя путать обновление, которое приходит в результате вынужденного трения с тем, что вне нас, с тем обновлением, которое идет изнутри, которое связано с внутренними источниками — это последнее гораздо важнее, ценнее. И сущность консерватизма в том и состоит, что идеал личности нам нельзя отдавать каким-то, скажем так, противороссийским идеологиям, которые сейчас на нашем поле, к сожалению, доминируют в политическом пространстве.

Андрей Кобяков:

Консервативная концепция личности намного глубже либеральной.

Виталий Аверьянов:

Гораздо глубже. Традиционалисты обычно говорят о том, что надо передать потомкам неповрежденное наследие. Но это, строго говоря, не самое главное, потому что в истории любая традиция, любое наследие в их форме всегда повреждаются. Важно не уберечь стереотип от повреждения, важно, чтобы был тот субъект, который смог бы восстановить поврежденное и сделать его опять работающим и живым. Задача настоящего консерватизма — сохранить этого субъекта. В этом смысле консерватизм должен служить в первую очередь личности. Кстати говоря, эта истина работает не только на уровне индивидуума, но и на уровне страны как целого. Россия — тоже личность, и мы должны относиться к России, как к члену своей семьи, как к матери или дочери. Такое отношение к своей стране и своей цивилизации поможет нам правильно расставить все акценты.

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 3 (2 голоса)
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...