Современный консерватизм в России — неклассическое мировоззрение (Часть II)

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

«Русский обозреватель» публикует продолжение стенограммы экспертной встречи, которая состоялась 20 мая 2009 года в Институте динамического консерватизма.

Егор Холмогоров:

Строго говоря, фундаментальная картина мира, как её описывает исторический материализм, то есть первенство материального производства, борьба эксплуататора с эксплуатируемым и т.д., является абсолютно приемлемой с точки зрения христианской догматики, потому что это абсолютно адекватное описание падшего мира. Мира после грехопадения. Это такой мир, который подвергнут тому, что Генон называл солидификацией.

Так вот, забавно, что из тех, кто написал отчеты о том условно «лево-либеральном» мероприятии, где я это высказал, ни один не понял, что я сказал. Написали так: «Холмогоров говорит, что с христианской точки зрения классовая борьба — это хорошо». То есть проблема состоит в том, что актуальный лево-правый синтез, синтез консерватизма и авангарда де-факто интересует только консерваторов. Левые закупорились в себе.

Андрей Кобяков:

По линии противостояния глобализации, противостояния глобализму здесь смычка совершенно очевидна. Со многими старыми левыми уже произошли такие трансформации, что по сути дела не понять, левые они или консерваторы, и как они самоидентифицируются. Вопрос в другом: есть некоторые политически активные левые, которые на этом бренде делают свой политический гешефт. И им очень не хочется признавать, что по большому счету в этом плане они малокреативны, несамостоятельны. Но это не значит, что в принципе они интеллектуально не способны на подобное сближение.

Александр Михайловский:

Спасибо за предоставленное слово. Я, может быть, в конце выступления еще раз затрону эту тему нынешнего противостояния крайне левых, новейших левых и новых правых, которое безусловно имеет место. И это противостояние в то же время имеет общего референта в виде глобального мультикультурализма на службе у либерального рынка. Т.е. и крайне левые, и крайне правые, так или иначе выступают в качестве критиков этого нового явления, связанного с глобализацией.

Но я хотел в действительности ответить на вопрос, который был задан с самого начала, относительно релевантности немецкой правоконсервативной или радикально-консервативной мысли для современных российских консерваторов. В этом смысле я буду продолжать выступление Михаила Ремизова. Здесь есть ряд безусловных сходств и ряд очень существенных различий. Что касается сходств, во-первых, я должен сказать, что сама консервативная революция в Германии — явление очень неоднородное внутри себя. В том числе это связано с тем, что ряд проектов, которые тогда имели место, был реализован, поскольку эти проекты влились непосредственно в национал-социалистическое движение, а ряд проектов, такие как проекты Юнгера, например, реализован не был. Другая проблема в том, что в нашей среде практически неизвестны (потому, что не переведены) тексты не менее интересных авторов, которые стояли на позициях довольно отличных от юнгеровских или шмиттовских. Например, достаточно назвать имя Эдгара Юлиуса Юнга, который был одно время вдохновителем «Клуба господ» вместе с Хансом Церером. Этот клуб стоял под знаменами собственно младоконсерватизма, был связан с идеями Меллера ван ден Брука — Германии как 3-го Рейха. Он, пожалуй, был одним из немногих влиятельных проектов, потому что сумел сплотить вокруг себя людей из бизнеса, политики, влиятельных издателей и т.д.

Тот же юнгеровский «Рабочий» — это крайне футуристический проект, который смыкается с левой мыслью по всем параметрам. А ведь были и другие авторы, как тот же самый Эдгар Юлиус Юнг и «Клуб господ». На что они делали ставку? На корпоративное государство, на традиционную немецкую корпоративную структуру. Они выступали за то, чтобы немецкая нация выступила в качестве ядра нового Рейха и сплотила бы все западно-европейские государства под началом Германии. У Юнгера эта идея практически не прослеживается. Для него рабочий — это новая имперская фигура, которая должна объединить все народы Европы, как сказал Никиш, друг Эрнста Юнгера, от Флиссингена до Владивостока. Понятно, что это совершенно разные видения немецкой истории, хотя в одинаковой степени это ответы на вызовы модернизации.

Теперь что касается полезности для современного русского консерватизма немецкой праворадикальной мысли 20-30-х годов, возможности их сближения. Ну, во-первых, это, конечно же, критика универсализма просвещения и либерализма. Как Юнгер и Шмитт полемизировали против либеральной демократии, так и современные правые, консерваторы, конечно же, видят этот неоглобалистский проект в качестве основного своего врага. И в этом смысле немецкая консервативная мысль обладает по-прежнему важным когнитивным, дескриптивным потенциалом. Во-вторых, это отсылка к нации или народу как некоему органическому единству, которое отчасти восходит к идеям немецких романтиков, того же Адама Мюллера, но в любом случае противостоит пониманию нации как чистой ассоциации граждан, французской модели нации. И русская социальная мысль, как известно, была ближе к восточно-европейской или германской модели нации как культурного или органического единства в противоположность ассоциативной, этатистской моделям Франции и Англии. Это, как мне кажется, два основных сходства, которые позволяют продуктивно встраивать немецкий радикально-консервативный дискурс в современный российский.

Другое дело, что если рассматривать основной пафос всех без исключения немецких радикальных консерваторов, а именно: их стремление отойти от органической демократии и перейти к авторитарному или вождистскому государству, — то здесь начинаются большие различия. То есть необходимо понимать, что ситуация Веймарской республики отнюдь не похожа на ситуацию России в 90-е годы. Была подброшена очень давно эта идея, что мы живем в Веймарской России. Это, конечно, полный бред. В Германии действительно существовала проблема интеграции в национальное движение рабочего класса, фронтовиков и т.д. Одна из главных проблем заключалась в том, что Германия, в силу своих исторических условий, корней, была «несостоявшейся нацией», по выражению Плеснера. И все немецкие консерваторы в 20-е годы выступали против фикции государства, каковой являлась Веймарская республика. Эти постоянные дискуссии вокруг параграфа из Веймарской конституции «О президенте Германии». Президент — это авторитарная инстанция, которая должна иметь возможность взять на себя ответственность за решение. В ситуации, когда все ограничивается дебатами и бесконечными дискуссиями, необходима твердая рука, необходимо решение. Причем за это высказывались не только правые консерваторы, но даже и социал-демократы. То есть проблема фюрера была не только проблемой правых, но и проблемой левых в 20-е годы. Другое дело, что они по-разному это видели. И если мы начинаем проецировать ту же мысль Шмитта из «Диктатуры», например, или из «Состояния современного парламентаризма» на российскую ситуацию, то получается, что мы, так сказать, легитимируем, оправдываем тот сегодняшний крен к авторитаризму, к авторитарному государству, на который многие обращают внимание. Иными словами, зачем нам еще больше авторитаризма, если он у нас и так есть?

Этот достаточно парадоксальный и не выдерживающий критики лозунг суверенной демократии говорит о том, что такая инструментализация дискурса Шмитта на самом деле заключает в себе больше вреда, чем пользы. Надо понимать, что Шмитт писал исходя из большой европейской традиции суверенитета, традиции, которой не было в России. И Шмитт в той же книге «О диктатуре» обращает внимание на то, что сущность государства явлена в его конституции. Шмитт обладает достаточно ясным, ярко выраженным правовым сознанием. Я думаю, что эти слова к нашей ситуации трудно отнести, потому что конституция РФ не отражает сущности современного российского государства. То есть конституция, которая может быть изменена по прихоти первой инстанции после каких-то невнятных дебатов — было 4 года, будет 6 лет, ну какая разница? — это совсем другой контекст. Шмитт при всем его неприятии веймарской конституции исходил из совершенно другого правосознания.

Радикально правые в Европе, новые правые и новейшие левые сходятся в том, что выступают за возвращение политического в современное глобальное пространство, где на место политического пришло экономическое или моральное, где на место четкого различения друга и врага приходит морализация и экономизация всех отношений. То есть это критика универсализма или мультикультурализма действительно объединяет и новых правых, и новых левых.

Я сейчас не буду касаться новейших левых, таких, как Жижек, Муф, отчасти Агамбен. Что касается новых правых, известно имя Алена де Бенуа и Гюнтера Машке, известно движение Джанфранко Мильо «Северная лига» в Италии, ну и практически такой извод новых правых в виде Йорга Хайдера, который в Австрии пытался сделать правую идею реальной политической программой. Мне кажется, что новые правые в Европе никакие для нас не друзья. За исключением того, что они критикуют американизм, американизацию и глобальную экономику. Потому что в действительности основная идея новых правых очень далека от всякого шмиттианства. Если Шмитт говорил о политической гомогенности и для него важно было, что гомогенный народ определяет свою политическую судьбу, то новые правые говорят о культурной гомогенности. Старушка Европа устала от турок, арабов, вскоре сенегальцы во Францию наедут. Для них эта проблема пожалуй что главная. Антисемитизм новых правых тоже имеет место, только в очень любопытной форме, а именно в форме неприятия мигрантов. Как выразился один мой знакомый европеец, современный мигрант — это новая регенерация Агасфера, то есть мигрант — это еврей сейчас. Очевидно, что новые правые сейчас пытаются возвратить, легитимировать идею «фолькиш» в самых грубых и примитивных формах. Я не думаю, что это нам близко, потому что здесь нет ничего христианского. Вообще во всей консервативной революции христианские элементы можно искать днем с огнем и не найти. Единственное течение внутри консервативной революции — это кружок Штефана Георге, в котором отстаивали традиционные католические ценности и поклонялись Фридриху Штауфену. Но я не думаю, что для России фигура Фридриха Штауфена может стать каким-то политическим знаменем. Неоязыческие элементы очень сильно присутствовали и в консервативной революции, и у новых правых они тоже присутствуют. В этом смысле между ними и нами не может быть ничего общего.

Михаил Ремизов:

Эти люди не являются сторонниками «национального государства», скорее, — постнациональной европейской империи. Им ближе своего рода культурный расизм.

Александр Михайловский:

Да, несомненно. В этом смысле Ален де Бенуа и Гюнтер Машке найдут очень много общего между собой. Старые правые из Франции, Германии, Италии могут объединиться, чтобы набить морду поляку-сантехнику. Или любопытный пример из швейцарской жизни. Там пришла к власти 2 года назад Швейцарская национальная народная партия. И вот еду я в поезде и вижу плакат «Голосуй за нашу партию» — стадо белых овец, которые выпихивают черную овцу. И в дискуссии о том, что здесь нарушаются нормы политкорректности, местные ответили, что этот плакат политкорректный, а черная овца — это «schwarzarbeiter», то есть нелегальный рабочий. Они обыграли немецкое слово «чернорабочий». Таким образом получается толерантный, культурный расизм.

Андрей Фурсов:

Уважаемые коллеги, вообще проблема идеологии — это очень часто и проблема идеологической борьбы. Нельзя ни в коем случае изымать проблему идеологической борьбы из рассмотрения идеологии. И в любой идеологической борьбе очень важно: ты определяешь площадку, на которой вступаешь в единоборство, или нет. Проблема в том, что, хотя в начале XIX века возникли три великие идеологии модерна: консерватизм, марксизм и либерализм, — но вышло так, что почти двести лет саму повестку дня определял либерализм, задавая постановку целого ряда вопросов. Представители других идеологий, в общем-то, покупались на постановку противоположной стороны и в этом смысле, забегая вперед, я полагаю, что нужно прежде всего посмотреть саму повестку дня и ее делиберизировать.

Что я имею в виду, когда говорю о том, что представители других идеологий ловились на идеологические и научные постановки проблем либерализма? Ну, например, по логике теории Маркса, не может быть никакой буржуазной революции. Это очень хорошо показал в своих работах канадец Комнинел. Я сейчас не буду в это углубляться, но Маркс «купился» на либеральную теорию буржуазной революции. Еще больше те же марксисты купились на либеральную схему генезиса капитализма, как системы, которая возникла в результате союза бюргеров и короны. Исследования последних пятидесяти лет показали, что капитализм возник совсем не так. Он возник очень консервативным образом из стремления феодалов, сеньоров спасти свои привилегии. Ну и уж совсем последний пример, это универсализм. Часто консерваторы, например, наш Данилевский, отказывались говорить об универсализме, отрицали его. Но дело в том, что они покупались на англосаксонскую упаковку универсализма. Ведь что такое универсализм в западной упаковке? Это англосаксонский западный уникализм, который представлен как универсализм. И собственно ответ консерватора на это должен был быть другим — не отрицанием универсализма, а контрвопросом: а это действительно универсализм?

Я также хочу привести пример, как те же марксисты отреагировали на ориентализм, концепцию, которую Запад разработал для понимания Востока. Они отреагировали, в общем-то, интересно. Дискуссия велась об азиатском способе производства, где в скрытой форме попытались опровергнуть схему ориентализма. Но самом деле, адекватным ответом было бы создание в противовес ориентализму дисциплины оксидентализма, изучающей сам Запад, дисциплины, которая так и не была создана на самом Западе. Обратите внимание, Запад изучает Восток с помощью ориентализма, а себя он изучает с помощью тримодальной схемы: социология, экономика, политология. То есть если мы смотрим на схему конфликта единства и борьбы противоречий, как сказали бы в марксистской идеологии, то прежде всего нам нужно переформулировать повестку дня на нелиберальный лад.

Второе, что касается консерватизма, — я хотел бы отметить его исключительно футуристическую направленность. Когда-то Флоровский заметил, что первым современным человеком в России был не петровский и не петербургский человек, а старообрядец, который значительно раньше почувствовал наступление новой эпохи и отреагировал на нее. И в этом плане, конечно, консерватизм штука очень футуристичная и не случайно, что всплески консервативной мысли приходятся как раз на кризисные эпохи: это начало XIX века после Великой французской революции, начало XX века и, наконец, сегодняшний день. Здесь говорилось о критике со стороны либералов по поводу модерна и консерватизма. Сегодня, думаю, эта критика иррелевантна. Дело в том, что поскольку капсистема переживает системный кризис, то ныне иррелевантны разговоры вообще о критике капитализма слева или справа и разговоры о монополии на анализ современного общества.

Здесь абсолютно правильно говорилось о том, что нельзя уступать модерн либералам. Действительно, модерн — это единство трех идеологий. Но я бы пошел еще дальше. Я бы зафиксировал вот какую позицию. Я думаю, что с консервативных позиций очень важно поместить и модерн, и капитализм в рамки европейской цивилизации. Мы сейчас изучаем европейскую цивилизацию, да и вообще другие цивилизации сквозь призму капитализма, и его понятие сквозь призму модерна. На самом деле, модерн — это очень короткий период в истории капсистемы. Капсистема — это довольно короткий период в истории европейской цивилизации. И я думаю, что вообще-то лучший способ идейной и научной борьбы — это создание понятийного аппарата. Я думаю, что, прежде всего, и к либерализму, и к модерну, и к капитализму мы должны подходить как к элементам европейской цивилизации, для которых нужно разрабатывать свой понятийный аппарат.

И последнее, о чем я хотел бы сказать, это о возможности марксистско-консервативного диалога. В свое время статью «Операция Прогресс» я закончил фразой о том, что в нынешней ситуации очень многие барьеры для диалога или даже синтеза марксистов и консерваторов уходят в прошлое. Но дело в том, что и на входе в эпоху модерна была ситуация, когда такой диалог был возможен. Другое дело, он по тем или иным причинам не состоялся. Но если вы посмотрите, например, на Поланьи с его «Великим изменением» и на «Капитал» Маркса, то вы увидите, что там очень много сходного в анализе капиталистической системы. Я думаю, что на нынешнем этапе, особенно в контексте изучения капитализма не как некой универсальной отмычки ко всем другим обществам, а как частного случая в истории развития европейской цивилизации, открывается очень существенное и важное поле для диалога марксистов и консерваторов, правых и левых, ну и, естественно, поле для переформулирования интеллектуальной повестки дня модерна, к сожалению, в самом его конце. Но сова Минервы вылетает в сумерки.

Егор Холмогоров:

Я бы хотел вступить с Андреем Ильичом в маленькую полемику по поводу Данилевского. Дело в том, что Данилевский в этом смысле, конечно, очень жестоко оклеветанный автор. То есть мы часто в нем видим то, чего у него нет, и не видим то, что у него есть. Я вот сейчас перечитываю Данилевского, перечитываю с каким-то совершенно невероятным восторгом. Настолько это актуальный, современный автор, очень политически заостренный, очень жесткий, очень умный. И он создал собственную модель универсализма, достаточно тонкую. Он говорит о том, что в каждой цивилизации, в каждом культурно-историческом типе в полноте раскрывается только одна черта облика человечества. То есть он ни в коем случае не говорит о том, что каждая цивилизация абсолютно замкнута и является непроницаемой монадой.

Андрей Кобяков:

Мне кажется, что он вообще-то раскрыл возможности отхода от этой англосаксонской идеи универсализма как раз в сторону русской цивилизаторской конструкции. Ведь этот новый культурно-исторический тип он определяет как тот, который способен вобрать в себя предыдущие. В этом смысле он выступает как некая универсальная сила.

Андрей Фурсов:

И вот, коллеги, как мне кажется, что нам нужно, так это реальная интеллектуальная карта современного мира. В свое время в начале 90-х годов я участвовал в одном очень интересном проекте с Эммануилом Валлерстайном, где мы в ограниченном масштабе на примере методологии, социологии и истории попытались создать такую карту. Один из нас отвечал за марксизм, один — за теорию зависимого развития, другие — за другие направления, и выяснились совершенно фантастические вещи. К примеру, как выяснилось, теория «зависимого развития» восходила не к 20-м годам XX века, а к аргентинскому пласту 1850 — 1860 годов, но обнаружился еще и самый глубокий пласт — это итальянские физиократы 1780-х годов.

Я думаю, что нам нужно попытаться, и, возможно, это одна из задач для Института динамического консерватизма, реально посмотреть, что собой представляет нынешняя интеллектуальная карта. Необходимо просмотреть концепции, теории, как они связаны с различными идеологемами и мифами. Нам нужна своя нелиберальная схема интеллектуальной повестки дня. Вот что я хотел бы сказать.

Виталий Аверьянов:

Ну замечательно. Все это сходится и получается, что программа Института, которую мы разрабатываем — это такой вот Данилевский XXI века, карта современной ситуации. Слово Ярославу Бутакову.

Ярослав Бутаков:

Мы называем себя консерваторами, здесь собравшиеся, и мне кажется, что этот термин как-то исторически сложился именно для нашего круга. Недаром мы тут очень много говорим о соединении консерватизма с левой идеей, с марксизмом, социализмом. Мне кажется, что идея, объединяющая нас, несколько глубже — это идея, связанная именно с патриотизмом и историческими ценностями России. Есть некоторые понятия, которые не только на вербальном, но и на подсознательном уровне у всех здесь присутствующих вызывают позитивную реакцию и которые у того либерального лагеря, о котором говорилось выше, вызывают однозначно негативную реакцию.

То, что мы называем себя консерваторами или патриотами, а часть из нас называет себя националистами — это уже явление совершенно вторичное. Ведь если взять консерватизм сам по себе, то он не всегда бывает патриотичным. Возьмем, например, консерватизм Александра I после победы в Отечественной войне, когда он больше думал о реализации космополитических целей Священного союза или консерватизм «белого» движения в сравнении с большевиками. В то же время, патриотизм далеко не всегда бывает консервативным. Так что, говоря о консерватизме, сейчас надо иметь в виду некоторую условность этого понятия для нас.

Михаил Ремизов очень хорошо сказал, что институционально мы почти на нуле. И, вот в чем дело, если бы мы, здесь собравшиеся 27 человек, имели бы конкретные выходы на политику: сначала средства массовой информации, мощные печатные органы пропаганды и вплоть до создания политических партий, то из нашего круга в 27 человек родилось бы полсотни политических партий. Ну, может быть десяток.

Андрей Кобяков:

Ну это неправда...

Ярослав Бутаков:

Дело в том, что мы дискутируем сейчас именно потому, что на практике это мало реализуется. Например, сайты, где мы активно публикуемся, не представляют собой проведение какой-то идеологической доктрины, как правило. Каждый сайт — это очень широкий дискуссионный клуб и мы можем совершенно вальяжно представить себя более либеральными, чем сами либералы. Мы очень терпимо относимся к чужому мнению, наш дискурс очень широк, у нас представлено очень много точек зрения. И мы не выходим на более высокий институциональный уровень, который должен был бы начаться хотя бы с издания не дискуссионного и аналитического, а именно доктринального журнала, чем, кстати, занимались консервативные революционеры в разные годы...

Константин Крылов:

Меня обычно зовут на такие мероприятия затем, чтобы я сказал что-нибудь такое, чего обычно многие не говорят, но, в общем-то, думают. Не обману ваших ожиданий, господа. Именно это я и собираюсь сделать сейчас, и я это сделаю.

Господа, давайте хотя бы иногда называть вещи своими именами. Именование типа «консерваторы» является, конечно же, эвфемизмом. Из всех, кто здесь присутствует, собственно консервативные идеи разделяет далеко не большинство, да и то в какой-нибудь своеобразной трактовке. Никто из нас особенно не клялся на Шмитте и Юнгере, и уж не говоря о Юлиусе Эволе, и не приносил присягу Рене Генону. Чего не было, того не было. Так вот, повторяю, название «консерваторы» достаточно условно. Расшифровываем эвфемизм: консерваторы — это всего лишь антилибералы. Причем под словом «либералы» подразумеваются либералы в российском изводе. Консерваторы — это просто-напросто те, кому не нравится условно-обобщенный Гонтмахер.

Так называемые левые, не только коммунисты, вроде бы антилибералы тоже. На самом деле, опять-таки речь идет о том, что слова «либерал» и «левый» тоже являются эвфемизмами. Какие, в самом деле, либералы те люди, которые у нас определяют дискурс? Опять же, некоторые из них, конечно же, читали Фридмана и Хайека, то есть по отношению к собственно либерализму седьмую воду на киселе, но если говорить серьезно, многие из них имеют абсолютно нелиберальные взгляды, более того, если посмотреть, что эти взгляды собой представляют — они антилиберальны, насколько это возможно. Это враги свободы, это элитаристы, это ненавистники всего того, что нормальному либералу, в общем-то, любо.

Что же они из себя представляют? Дабы не подпадать под 282-ю статью, я скажу не всё, остальное вы додумаете. Это некоторая биополитическая общность, скрепленная некоторым единством происхождения, социального и национального, и тем местом, которое они сумели занять в ходе довольно яростной борьбы в российском обществе. Условно говоря, это хозяева дискурса. Так я их и буду дальше называть. Так вот, левые в настоящий момент не являются их врагами по одной простой причине: это люди, вышедшие из той же самой тусовки и работающие у хозяев дискурса «на подхвате». Понятно, что Кагарлицкий может иметь совершенно иные, вроде бы, воззрения, чем условно-обобощенный Гонтмахер, но понятно также и то, что Кагарлицкий и Гонтмахер будут разговаривать между собой мирно, потому что они (вспомним у Киплинга, я это говорю условно) «одной крови». Нет, я не имею в виду ничего плохого. Условно говоря, они понимают друг друга, говорят на одном языке. А, например, с нами ни Кагарлицкий, ни условно-обобщенный Гонтмахер так разговаривать не будут, а только «через губу» и сквозь зубы.

Я хотел бы обратить внимание, что речь идет о именно биополитической общности, где и био- и политическое — это, в общем-то «квази». Нельзя сказать, например, что это представитель какого-то народа или какой-то социальной среды. В основном, да, но это именно то место, где одно с другим смыкается. Естественно, вокруг него еще существует определенная аура. А мы, здесь собравшиеся, это люди, которых в эту тусовку либо не пустили, либо мы сами туда не пошли по каким-то причинам, например, потому, что нам эта общность не нравится и ее взгляды нам отвратительны и именно в этом смысле мы антилибералы. Откуда же взялось слово консерватор? Откуда взялась тема Юнгера и т.д.? Отчасти, господа, из протестных соображений. В свое время многие начали читать Эволу только потому, что он имел репутацию автора, которого «эти» не любят. Это, надо сказать, была иллюзия, потому что «эти» Эволу не знали, не читали и просто не интересовались. Но тем не менее так было. Плюс определенные исторические, сейчас не очень вспоминаемые, обстоятельства, типа, например, деятельности того же самого Дугина.

Есть ли у нас что-нибудь чисто идеологическое, что не связано с борьбой за ресурсы? Я думаю, есть. Я в этом отношении все-таки оптимист. Если сформулировать, что из себя представляет наш так называемый либерализм, он сводится, в общем-то, к ряду нехитрых тезисов. Это системно простроенный антирусский антипатриотизм, при этом в их взгляды интегрируются абсолютно нелиберальные элементы. Далее, это элитаризм. В основном, наши либералы — совершенно законченные «элитарии», люди, которые считают, что некоторое меньшинство, естественно, их собственное, должно управлять всем. Причем управлять абсолютно бесконтрольно и, желательно, крайне недемократично. Они все — именно антидемократы. Реальные демократические вещи их бесят. Если кто-нибудь из вас хотя бы минут десять говорил с любым либералом, тот за эти десять минут успевал два раза назвать народ быдлом и три раза сказать, что демократия в этой стране не нужна или нужна будет через много сотен лет. И, наконец, третье — это фантастическое умение аппаратно интриговать и желание одновременно критиковать власть и быть к ней близким. То есть позиция легальной фронды, которую они за собой отстаивают.

Их позиция — это иметь власть и не иметь ответственности. Это то, чего они добились. Они именно это и имеют: власть, по крайней мере, идейную, и не несут за нее никакой ответственности, вообще. В случае любых действий правительства, которые им хоть в чем-то не нравятся, они немедленно дистанцируются. При этом продолжая оставаться советниками, помощниками, людьми с положением, нашептывателями и близкими людьми.

Егор Холмогоров:

Можно маленький пример, в этом смысле очень интересный и забавный. Вот создали вчера Комиссию по противодействию антироссийским фальсификациям истории. Там полно чиновников, там есть Нарочницкая и Демидов в качестве как бы приличных людей и туда же входит Сванидзе. Вы понимаете, коллеги, что была устроена дикая истерика, что единственный, кто фальсифицирует историю — это наша власть, Кремль, и т.д. Дикие истерики либералов и при этом господин Сванидзе будет продолжать заседать в этой комиссии, равно как и господин Чубарьян.

Константин Крылов:

Заметим, что здесь описывается стандартная ситуация, когда либералы находятся при власти и у власти, и одновременно истерят по поводу действий этой самой власти. Повторяю, они добились уникального положения, когда у них есть реальная власть, монополия и на власть, и на критику власти. Гениально! Так вот, что у нас? Понятно, что если мы не они и против них, то по всем этим трем позициям у нас, собственно говоря, и выстраивается некоторая атака. Первое, я уже назвал, если они настроены конкретно антинационально, антирусски (они люди разные, в том числе и русские там есть, но русских они не любят и эта нелюбовь их соединяет) и антипатриотично, то мы в общем скорее прорусские и скорее патриоты. Эти вещи не всегда, кстати, соединяются легко. Потому что очень трудно быть патриотом нашей страны, нашего государства, одновременно хорошо относясь к русскому народу. Но, тем не менее, это есть. Второе, то, что я назвал элитаризмом. Мы в общем-то все, более или менее, даже любители Эволы, сейчас скорее стихийные демократы, в ленинском смысле этого слова, когда Ленин говорил о демократизме черносотенцев. Нет, мы не черносотенцы, но тип демократизма тот же самый. Мы, скорее, демократы в очень классическом смысле этого слова. Для нас интересы большинства — это что-то такое, что нужно хотя бы учитывать.

И, наконец, последнее. Хотим ли мы, например, занять ту позицию, которую занимаю наши противники? То есть одновременно и власть, и критика? В общем, нет. Все, кто здесь присутствует, имеют разное отношение к власти: от людей, которые на нее работают непосредственно, и заканчивая людьми, которые работают против нее. Тем не менее, каждая из этих позиций последовательна и честна. Никто из нас не пытается сидеть на этих самых двух стульях, а выбирает либо один, либо какую-то позицию между ними, но это точечная позиция, а не две позиции сразу. Двоемыслие для большинства из здесь присутствующих неприятно и чуждо. Я бы назвал это специфической честностью. Никто из нас не хотел бы одновременно критиковать и быть близким. Многие хотели бы быть советником первого лица или даже первым лицом, кто-то хотел бы быть революционером. Но одновременно — это как-то странно. Все наши идеологические разногласия проистекают, кстати говоря, из этого третьего момента, из-за этой самой честности.

У либералов нет абсолютно никаких проблем со своим позиционированием относительно власти. Совершенно понятно, что, например, Чубайс — это главный оппозиционер. Разве это не очевидно? Совершенно понятно, что он либерал, что он критикует власть, что он, например, дает деньги на празднование дня рождения Окуджавы 9 мая. Сам этот жест свидетельствует о том, что он приличный человек, что он оппозиционер, что он вместе с Новодворской. Любой функционер из либералов все равно остается оппозиционером. И любой оппозиционер из либералов, как недавно это было продемонстрировано, в любой момент становится функционером. Моментально. Для них в принципе нет такой проблемы. Поэтому, когда мы говорим о консервативных ценностях и т.д., можно сказать, что мы несколько старомодны. Вот в этом смысле, мы, наверное, консерваторы. Мы не овладели искусством двойной позиции, мы связываем власть с ответственностью, для нас это связано, мы не элитаристы, выдающие себя за ультралибералов, и, возвращаясь к самому началу, мы действительно соединены не ненавистью к этой стране и этому народу, а, скорее, противоположным чувством. В этом отношении мы консерваторы. Мы придерживаемся, скажем так, позиций более традиционных, чем те, кто нам противостоит.

Теперь последнее. В какую сторону пойдет развитие консерватизма? Здесь было уже сказано, с одной стороны, что интеллектуально мы наших противников превосходим. Настолько, насколько они нас превосходят организационно и технологически. У них есть все, у нас нет практически ничего. То, что у нас есть, это очень немного. Раньше и того не было. В какую же сторону пойдет развитие? В принципе, как я полагаю, все пойдет по стандартной гегелевской схеме. Мы сталкиваемся с некоторым злом, мы должны это зло изучить, и в какой-то мере что-то от него усвоить. Нет, безусловно, не его идеологию, а, скорее, технологии. Например, в последнее время консервативное сообщество, несмотря на различие взглядов, научилось нормально взаимодействовать друг с другом, не сдавая при этом собственной позиции. Этого, кстати говоря, раньше не было. Раньше любой идеологический спор раскалывал. Мы худо-бедно начали осознавать, что есть общие интересы. Пока очень слабо, потому что по сравнению с первичностью общих интересов, которая имеет место быть у либералов, у нас это, если угодно, не врожденное, а благоприобретенное свойство, его надо еще благоприобретать достаточно долго. Второе, это завоевание институциональных позиций. Наконец, третье. Единственная вещь, которую действительно сдавать нельзя, это то, что я обозначил пунктом первым. Надо быть все-таки «за», по крайней мере, за свой народ. Просто потому, что те же самые либералы за свои народы вполне себе «за». Единственный у них положительный пункт, хотя и не оглашаемый. Мы его можем оглашать вслух, это хорошо. Кстати говоря, на то, чтобы мы не смели его оглашать, направлены основные усилия либералов. Отсюда антифашистская истерика и все остальное. Совершенно понятно, что они нам пытаются запретить говорить. Естественно, отстаивание нашего права говорить для нас является главным. Поэтому именно сейчас на нашей повестке дня стоит защита таких традиционных ценностей, как свобода слова. Это наша ценность теперь, а не их ценность. Далее, это ценности гражданского общества — заметьте, мы отбили термин «гражданское общество» у либералов. Последнее время они просто стараются не произносить этих слов. Характерная деталь — в последней редакции «Стратегии 2020» этих слов не употреблялось. Хотя раньше были. В последнее время это самое г.о. сошло из их дискурса. Почему? Да потому, что нам в общем-то удалось если не присвоить его совсем, то сильно «перебить малину». Примерно то же самое нужно сделать со многими другими вещами, например, с теми, на которые они объявили свою монополию, но на самом деле не могут их удержать. Я думаю, что в этом направлении нужно действовать.

Дмитрий Володихин:

Меня обычно приглашают на такие заседания, чтобы я сказал нечто резко отличное от того, что говорит Константин Крылов... (Смех.) И я хотел бы сказать, что в стране есть консервативная сила, которая определяется не от противного, не против условно обобщенного Гонтмахера, обобщенного Чубайса, обобщенного Гайдара и т.д. Это просто изначально консервативная сила, у которой есть своя четко сформулированная мера видения, есть свои четко сформулированные интересы, есть свои четко сформулированные программы действий. Это Русская Православная Церковь. Ее мировидение православно-христианское, ее цели понятные, ее этические принципы сформулированы много лет назад и, честно говоря, ее политические требования вполне ясны. Так вот, в России тот прежде всего консерватор, кто клерикал. И, скажем так, можно быть тысячу раз консерватором в роли антилиберала, но при этом консерватором не быть, потому что каждый раз в борьбе против обобщенного Гонтмахера придется изобретать новую позицию в зависимости от ситуации. Сегодня нам интересна свобода слова, завтра она нам не интересна, послезавтра она нам интересна в определенных аспектах, а потом мы ее закроем. Но если ты клерикал, то ты прежде всего тот человек, который стоит за устои Церкви, стоит за отстаивание в обществе тех интересов, которые формулируются священноначалием, стоит в личной, повседневной жизни за соблюдение заповедей и стоит в культурном плане за духовное просвещение с православных позиций. Наверное, можно быть клерикалом с исламской точки зрения, с точки зрения иудаистской, с точки зрения какой-нибудь новой эзотерической. Просто эти консерваторы меня не интересуют, я видел их в гробу и в белых тапочках. Самый настоящий, самый сильный консерватор, имеющий позитивную программу и работающий день ото дня внутри этой программы, вне зависимости от того, что скажет обобщенный Гонтмахер — это человек, находящийся в лоне Русской Православной Церкви, полностью подчиняющийся ее священноначалию, полностью проводящий в общественной жизни интересы и принципы, которые продиктованы Церковью и полностью в культуре, общественно-политической и социальной жизни проповедующий то, что сказано в Священном писании и в нашей традиции. Вот это настоящий консерватор.

Александр Елисеев:

Мне бы хотелось затронуть вопрос о том, насколько термин «консерватор» сам по себе оправдан, чтобы позиционировать себя подобным образом. Когда к консерватизму что-то добавляется, получается что-то более понятное, например: динамический консерватизм, революционный консерватизм, социальный консерватизм, национальный консерватизм и т.д. Сам по себе консерватизм — это нечто очень широкое. И вообще, в современной литературе, которая рассматривает этот процесс, принято различать так называемый ситуативный консерватизм и содержательный.

И в этом плане, извиняюсь, тот же самый Гонтмахер тоже консерватор, и вы все неоднократно видели, как активно либералы старались использовать этот термин, вернее, его приватизировать. Термин «правый» и термин «консерватизм» очень неплохо берутся ими на вооружение и тут очень широкое поле для работы с этой терминологией. Единственной силой, которая является очень консервативной в ситуативном плане, хотя категорически открещивается от этого термина, как ни странно, являются коммунисты. Больших консерваторов — в ситуативном плане, подчеркиваю, — я еще не видел. Это люди, для которых вообще сакрализировано политическое учение как таковое, и они отказываются там менять каждую букву и т.д. И тем не менее, попробуй назови кого-нибудь из них консерватором, нет, они все революционеры, даже те, которые говорят, что у них резерв для революции исчерпан. Но это опять-таки определяется их консерватизмом, как ни странно, они настолько консерваторы, что боятся отказаться от термина «революционер». Если мы внимательно посмотрим, что получается, то весь политический лагерь и есть консерваторы в ситуативном плане.

Поэтому необходимо термин «консерватизм» всячески уточнять. И, может быть, нужно даже подумать о том, чтобы говорить уже даже не совсем о консерватизме. Например, меня, для характеристики моих взглядов, устраивает больше термин «традиционализм». Хотя я понимаю, что он тоже абстрактен, но это судьба любого политического термина. Любой политический термин можно трактовать совершенно по-разному. Но тогда получается немного другая картина — если все здесь сидящие могут назвать себя консерваторами хоть как-то, то боюсь, традиционалистами какая-то часть себя откажется называть.

Есть другой путь, когда для определения нашего общего клуба, а не своей собственной позиции мы берем, например, термин «русский». Как есть русский клуб, он и есть русский клуб.

Итак, есть два пути, либо уточнять, что именно за консерватизм, добавлять какое-нибудь прилагательное, а может, даже несколько прилагательных суммировать, либо просто отказываться от «измов» и конкретно называть себя русскими: «русский клуб», «русское сообщество».

Андрей Кобяков:

Это бесспорно. Никто не говорит, что нужно избегать этого самоопределения, а оно возможно с помощью каких-то уточняющих предикатов, прилагательных и т.д. Но собирается за этим столом все-таки тот круг, который относится к консервативному движению, даже если, соглашусь, сам термин достаточно широк. Я считаю правильной эту постановку вопроса, но она не противоречит тому, о чем сегодня говорили про некоторые эклектические образования, синтез правого и левого, связанный с нашим современным представлением о консерватизме. Консерватизм — живое явление...

 

(Продолжение следует)

 

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

А где русские-то?

Простите, а кто из лиц, базарящих о "русском консерватизме", русские, кроме Володихина с Елисеевым?!  Одно жидовьё да чурбаньё причём голимого совкового разлива.

[ответить]

Тупой омуль байкальский, ты опять всплыл? Признайся, ты пархатый или черножопый?

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...