сли говорить о связи власти с народом, мы остаемся заложниками старой имперской матрицы

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

У этого 33-летнего человека – четкое, я бы даже сказал, рапирное изложение мыслей. Дело, конечно, не в статусе президента Института национальной стратегии, хотя он обязывает, а, скорее, – в складе ума. У нас обыватель пуганый. А Ремизов спокоен и убедителен. Доходчиво объяснил, почему идея русского национализма так важна сейчас для России. 

– Михаил Витальевич, еще лет десять назад вряд ли было возможно из уст относительно молодого политика (или политолога, как вы) услышать словосочетание «русский национализм». Сейчас эта тема захватила поколение 30-летних – Ремизов, Холмогоров… Почему именно это поколение? И существует ли в современной отечественной политике проблема поколений? – Я себя отношу к той генерации, которая застала распад СССР в сознательном, но не деятельном возрасте. Я уже был достаточно большим мальчиком, чтобы сопереживать происходящему, но не достаточно большим, чтобы участвовать в каких-либо процессах. В свое время Станислав Белковский вбросил понятие «Поколение БМП», что означает «Без меня поделили!». Это действительно одно из поколенческих переживаний – ощущение, что мы пришли к шапочному разбору. Но главное – это исходное, осевое переживание утраты социального порядка и поражения в «холодной войне». Отсюда острая потребность в реванше. Я вообще, думаю, что главное переживание моего поколения – реваншистское. Если же говорить о проблеме поколений, на мой взгляд, их смена в нашей политике несколько запаздывает. Мое поколение вошло в социально продуктивную фазу в ситуации заморозки публичной политики, когда были закрыты каналы публичной политической карьеры. Внутри старых, сложившихся партий «лифты» были заблокированы. Создание новых до недавнего времени ограничивалось не только административным цензом, но и негласным запретом на политические инвестиции для отечественного бизнеса. Только сейчас эти каналы политической мобильности приоткрываются. И то говорю это пока гипотетически. – Я не случайно заговорил о движущем факторе поколений. Вы – 78-го года рождения. А в Москве жил мальчик 79-го года рождения, и звали его Илья Тюрин. Он погиб в 1999-м – в 19 лет. К тому времени был уже сложившимся поэтом и философом. – Да, я слышал о нем… – Одно из его последних эссе «Русский характер» в свое время опубликовала «Литературная газета». Главная мысль этой работы: России требуется десятилетие исторического покоя для того, чтобы сформировался русский характер. Было ли у нас это десятилетие? Если – да, значит, и русский характер сформировался? – Интересный посыл. По моим ощущениям, в России было десятилетие относительного по историческим меркам покоя. Но неправильно изображать это десятилетие как некое сплошное царство стабильности. «Золотой век» путинской стабильности был довольно короток – когда уже улеглись страсти по поводу чеченской войны, «равноудаления» олигархов и еще не разгорелись страсти вокруг экономического кризиса и кризиса доверия к власти. И все-таки по историческим меркам то десятилетие не было связанным с масштабно-массовыми социальными потрясениями. Обыватель мог немножечко накопить жирок. Сформировало ли это русский характер? Когда Путин приходил к власти, он, по крайней мере, реализовал важный запрос общества – на самоуважение. Однако удовлетворенная первичная потребность в самоуважении не переросла в устойчивую и обоснованную уверенность в себе. Чтобы это произошло, мы нуждаемся не в покое, а в социальной инженерии. Это планомерная деятельность с рассчитанными целями и средствами по формированию и переформированию каких-то звеньев общества. – А что лично вы вкладываете в понятие «русский характер»? – Лев Гумилев считал, что этнос – это, прежде всего, стереотип. Не уверен, что прежде всего. Помимо реально существующих стереотипов поведения существует некий набор автостереотипов. То есть представлений о самих себе, на экспорт тех, через которые нас воспринимают другие. И сегодня русский характер – это совокупность не слишком продуктивных стереотипов и автостереотипов. Возьмем представление о том, что русские всегда действуют на авось. Или – что мы заведомо непрактичны и бессистемны. Или – «умом Россию не понять». Если бы это был только взгляд извне, то – не проблема. Но нас губит представление о вечной русской лени, пьянстве, о том, что мы можем быть сильными, однако только тогда, когда нас совсем припекут, и мы поднимем дубину народной войны, помашем ею, опять опустим, дабы вновь возвратиться в состояние спячки. Поэтому для меня русский характер – это не данность. Это – задание, с которым необходимо работать, чтобы корректировать негативные самовосприятия. – Известный московский философ и культуролог, ныне покойный Георгий Гачев, чьим коньком были национальные космосы, говорил: «Россия – огромный материк, мать сыра земля. Она рождает себе сына – народ. А народ реденький. Мальчик, но не муж. Плохо он ее продирает по вертикали, гребет-пашет и поэтому ей второго мужа затребовалось – варяга, то бишь государство». И называет варягов – монголо-татары, немцы, еврейство в Октябрьскую революцию, грузин Джугашвили, малороссы – Хрущев, Брежнев, Горбачев. Но сейчас-то вроде на самом верху русские. Казалось бы, и русскому народу должно быть вольготно. Ан – нет. В чем парадокс? – Если говорить о связи власти с народом, мы остаемся заложниками старой имперской матрицы. Она предполагает, что ее источник дан откуда-то сверху. В случае с традиционной имперской моделью, это династия. В случае с империей реформированной, советской – это партия, вооруженная «единственно верным учением». В обоих случаях источник легитимности власти – вне нации. Нынешняя российская власть утратила внешний, сакральный источник легитимности, но не укоренилась в нации. И, утратив «имперское» содержание, сохранив имперскую матрицу отношений с обществом. В известной степени, это феодальная знать без идеи божественного права и номенклатура без идеи коммунизма. – Но конституционно-то все безупречно? – Да, но в случае чего, бьют, как известно, не по паспорту. Повышенная нервозность власти по поводу межнациональных отношений связана не только и не столько с этническими конфликтами, сколько с неопределенностью ее собственного положения в национальной системе координат. Возникает вопрос: властью какой нации она является? Если она – власть наднациональная, как она себя позиционирует, то где та наднациональная идея, которая обосновывает ее наднациональное положение? Если она власть национальная, то почему она так упорно отказывается представлять исторически сложившуюся русскую нацию, предпочитая грезить о формировании очередной «новой исторической общности»? Народ является зрелой нацией, в моем понимании, если успешно воспроизводит свою этническую идентичность в формате современного массового общества. Это некое соединение опыта этничности с опытом модерна. С одной стороны – умение строить современное государство, гражданство, школу, армию, бюрократию. А с другой – верность корням и этническая идентичность. У нас есть и то и другое. Но соединение до конца не заладилось. Это связано с тем, что наш опыт исторического модерна – советский. То есть русское этническое содержание в нем было, если не табуировано, то сильно смикшировано. Нам нужно как-то исправить этот вывих. – У вас есть довольно емкая формула: «Национализм – это преодоление социального неравенства». Как эта формула может материализоваться в современных условиях? – Вот смотрите: в Европе пенсионную систему первым стал внедрять Бисмарк. Его поддерживал в этом социал-демократ Лассаль, который говорил о том, что опора на национальную солидарность может осуществляться гораздо более прямым путем к воплощению социального равенства, чем классовая борьба в русле коммунистической и социалистической идеологий. То есть изначально одним из сильнейших стимулов к смягчению социального неравенства была идея национальной солидарности. Идея, что богатые и бедные связаны узами национального родства. Это моральный фундамент. Например, для перераспределительной налоговой системы, приоритета инвестиций внутри страны. И здесь мы должны учиться у американцев периода рузвельтовского курса, за время реализации которого, несмотря на то, что был начат новый виток экономического роста, количество миллиардеров сократилось вдвое. Соответственно, пропорционально выросла численность среднего класса. И это все – планомерно, благодаря целенаправленной политике, продиктованной в том числе идеями национальной солидарности. – И ваша главная мысль о том, что «национализм – это тот клей, который может помочь стянуть России саму себя»? – В настоящее время я просто не вижу других идей, которые могли бы связать верхи общества с низами. Я вижу в русском национализме не угрозу Российской Федерации, а единственный шанс ее существования. Это – вопрос моральной настройки на поведение элиты. Она принимает решения и контролирует ресурсы, но ей нужно наладить коммуникацию с массами, чтобы те ее понимали, поддерживали и не свергали. И обязательно нужна идеология. Это способ сборки и консолидации самой элиты. И именно в этом качестве должна быть востребована русская национальная идея. – Насколько для вас правящая элита – элита в полном смысле этого слова? – Есть нормативное понятие элиты, есть – фактическое. Нормативное – представление о том, что элита – лучшее в своих видах деятельности. Но существует также понятие элиты – как совокупности людей, которые для критически важных моментов в жизни общества контролируют ресурсы и принятие ключевых решений. И вопрос в том, насколько совпадают два этих понятия. У нас в России степень этого совпадения очень незначительная. Поэтому надо стремиться к тому, чтобы правящая элита образовывалась из тех ее представителей, которых мы определили как лучших. Эта идея называется меритократией. То есть властью достойных. Меритократия – борьба с клановостью и семейственностью. В принципе, это то, в чем мы остро нуждаемся. – Не считаете ли вы, что нынешняя главная беда России – система порочных иерархий и ценностей, когда последние становятся «первыми», а серые – «яркими» при нынешних возможностях пиар-искусства? А, значит, общество наше запрограммировано на пожар, о возможности которого вы однажды предупредили, потому что существуют люди, которые «не принадлежат к кланам, а являются людьми второго и третьего сорта». Как повернуть этот «бинокль», если не через пожар? – Чем дальше мы идем по пути построения сословно-кастового общества, тем больше риск того, что исправление ситуации может происходить через насильственные эксцессы. Если людям постоянно напоминают об их второсортности и третьесортности, в какой-то момент единственным способом доказать обратное может стать повешение тех, кто пытался указать человеку на его место. Так было во время «великих революций». Революционное насилие есть способ социальной коммуникации. И чем чаще зафиксированы кастовые различия и перегородки, тем в большей степени будут востребованы на выходе из этой системы насильственные формы коммуникаций. Поэтому элитам стоит опомниться и отказаться от пути сословных перегородок, от стремления обеспечить наследование должностей, от поляризации в социальной политики и сфере образования. Что касается рычага, точки опоры для перемен, то, на мой взгляд, работоспособной технологией является создание правящей партии, которая будет ориентирована на солидаристские ценности. Именно она может стать механизмом выхода из кризиса, потому что это механизм сквозной интеграции общества сверху донизу. Я, в принципе, верю в возможность партийного правления. Мне кажется данная идея достаточно эффективной, потому что это способ обеспечить консолидацию элит и массовых слоев общества. – Не кажется ли вам, что демократическая форма правления России противопоказана? У нее – большой самодержавный опыт, продолженный генсеками. России нужен вождь, в лучшем случае – помазанник Божий. Но нынешняя власть, как слон, упорно вытаптывает вокруг себя всех и вся. Вожди не взращиваются, не говоря уж о помазанниках. В лучшем случае подставляют народу сомнительных, если не смехотворных марионеток – Касьянова, Навального, Ксюшу Собчак… Разве не так? – Это очень интересный вопрос! Есть две разные проблемы: лидерства и демократии. И я бы не противопоставлял возможность производства сильных лидеров демократическим институтам. Наоборот, воспроизводство лидерства наилучшим образом происходит только на демократической почве. Но, кроме того, я бы не ставил через запятую вождей и помазанников. Иван Солоневич, идеолог «народной монархии», совершенно справедливо замечал, что на месте помазанника как раз оптимален и вероятен средний человек. – Условно говоря, Михаил Романов, призванный на царство во времена Смуты? – Да, конечно. Но его как раз избрали. А Солоневич говорит о том, что в династическом правлении запрограммировано правление «средних» людей. Конечно, бывают исключения типа Петра Первого и некоторых других. Обычные люди, имеющие образование и какую-то подготовку. Их нельзя назвать пассионариями. Тогда как вождь – безусловно, это человек выдающихся, пассионарно-лидерских качеств. В принципе, демократия не работает без определенного элемента вождизма. Вождь – это русский эквивалент слова «лидер». И проблема лидерства перед нами стоит очень остро. И с этим – очевидная беда. – Но беда – не оттого, что их нет, а оттого, что их выкорчевывают едва ли не в зародыше? – Да, выкорчевывание наблюдается. С другой стороны, в обществе нет готовности принимать и признавать лидеров. – Однако оно же не отторгает Владимира Владимировича? Пожалуйста, наш национальный лидер, какие бы оттенки в это словосочетание не вкладывались! – Парадокс в том, что Путин сначала стал носителем власти. И только потом – лидером. Это тоже немало. Но о настоящей культуре лидерства можно было бы говорить, если бы произошло наоборот: сначала лидерство, потом власть. Как мне кажется, наши люди недоверчивы по отношению к себе подобным и плохо относятся к претензиям на лидерство. В социологии есть понятие дефицита социального капитала. Дефицит лидерства – из той же серии. – Как же тогда объяснить феномен того же ВВП, раскрывающийся в едва ли не поголовном за него голосовании? Значит, очаровал он чем-то граждан России? – Меня, скорее, поражало голосование 2008 года за Медведева. Это было антилидерское голосование. Голосование за человека, у которого нет выраженного антирейтинга, но при этом – и никаких сильных позитивных стимулов. Он не вызывал ни одобрения, ни осуждения. И в данном случае это был просто акт лояльного безразличия по отношению к власти. Это голосование говорило, скорее, о проблемах с лидерством в нашем обществе. Полноценное развитие среды публичной политики – один из механизмов решения проблемы лидеров. Те же губернаторские выборы могут стать ареной, на которой в конечном счете будет возникать когорта лидеров федерального масштаба. А без этого демократия вообще никак не работает. Ситуация выкорчевывания лидеров, о которой вы упомянули, имеет место и она характерна для атмосферы неустойчивой политической системы, когда приход к власти альтернативно правящей команды означает крах предыдущей и, по сути, полной зачистки площадки. В этой ситуации, естественно, будут пытаться всех выкорчевывать. Поэтому наша совместная задача состоит в том, чтобы была возможна смена власти без утраты системы. Эта задача актуальна и для власти, и для оппозиционно настроенных сил общества. Она пока не решена. Свое сохранение у власти в Кремле обосновывают тем, что если не мы, то – катастрофа. И это аргумент отчасти искусственный. Если вернуться к началу нашего разговора и приведенной вами формуле Ильи Тюрина о том, что для возникновения русского характера России необходимо десятилетие исторического покоя, то за минувшие десять лет относительно устойчивого существования правящей командой не было выработано механизмов сменяемости, которыми бы она была более-менее застрахована от катастрофических срывов. – Вам видней, каков в Кремле процент присутствия здравомыслящих русских людей. Дает ли нам появление в его стенах некоторых новых личностей (я имею в виду, прежде всего, Дмитрия Рогозина, национально мыслящего политика и нынешнего вице-премьера) или – более четкой «прописки» прежних (в частности, нынешний глава президентской администрации Сергей Иванов), – надежду на оздоровление в элите и выработку тех самых механизмов, о которых вы говорите? – Эти люди присутствуют в той или иной степени. Но сказать, что они критически влияют на власть, было бы преждевременным. Я считаю, что русское национальное движение или люди, себя с ним ассоциирующие, должны в какой-то степени учиться у либералов, которые не очень сильно делятся на системных и несистемных. Между этими группами всегда сохраняются неформальные механизмы координации и какая-то солидарность. То же самое должно быть между представителями неформальной русской партии во власти и в оппозиции. Кремлевские зубцы не должны слишком сильно их разделять. А это происходит в том числе – из-за неумеренного ожесточения по отношению к Кремлю наших национал-оппозиционеров. Я полностью понимаю мотивы этого отторжения, но не считаю это эффективной тактикой. Я тоже в некоторой степени радикал, но быть радикальным – это не действовать шумно, а стремиться к максимально возможной реализации своих целей и ценностей. Политическая сдержанность может гораздо дальше нас продвинуть, чем истерические жесты. Поэтому русское движение нуждается в культуре формирования национально ориентированного лобби. Как во власти, так и в оппозиции, и в массмедиа. Лобби, которое не делилось бы по линии «оппозиция и власть».

Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...