«Русский аффект». Оскорбление и обида

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

В семинаре, состоявшемся 9 марта 2010 года в Институте динамического консерватизма, приняли участие Егор Холмогоров, Максим Калашников, Игорь Бощенко, Константин Крылов, Наталья Холмогорова, Андрей Савельев, Михаил Ремизов, Виталий Аверьянов, Борис Виноградов, Вадим Венедиктов.

Холмогоров: Коллеги, мы продолжаем обсуждение движущих сил русской истории и общественной самоорганизации. Начиная один из предыдущих наших семинаров, я выдвинул предположение, что в подлинном смысле исторической движущей силой может считаться не нечто такое, что порождает регулярные и понятные в рамках социологии, в рамках экономики, а иногда даже в рамках биологии и физики события, а нечто экстраординарное, что вообще в принципе предметом истории является то, что, по всей видимости, по всей логике вещей должно было случиться, но не случилось.

Именно такого рода силы являются специфически историческими. Мы говорили о том, что сама Россия является достаточно необычным историческим объектом. То есть в ней есть много странных, не подчиняющихся нормальной геополитической логике, экономической и  политической логике, тем, проблем и диспропорций, начиная от уникального соотношения относительно небольшого населения и огромной занимаемой территории, огромной политической мощи в сочетании с достаточно скромной экономической мощью, с наложением на все это очень высокого уровня культуры. Россия — это объект, который существует вопреки законам исторического материализма, причем не только марксистского, а и либерального и какого угодно еще.

Мы поставили себе задачу понять, какие исторические силы порождают такие достаточно необычные сочетания. Одну из этих сил я предложил назвать русским аффектом. Я сразу скажу честно, что это своего рода исторический флогистон. Одно время существованием флогистона объясняли процесс горения. В итоге оказалось, что никакого флогистона нет и что горение порождается кислородом. Но не будь флогистонной теории в понимании процессов, происходящих с кислородом, скорее всего, наука бы никогда не подошла.

Я допускаю, что то, что я называю «русским аффектом» — это такая мысленная сущность, введенная отчасти вопреки бритве Оккама, которая, однако, может быть, позволит нам подойти к осознанию тех явлений, которые я обобщил с помощью понятия русского аффекта. Может быть, учитывая то, что гуманитарные теории имеют свою специфику, мы придем к тому, что это действительно существующее явление.

К пониманию явления русского аффекта я пришел, работая над понятием цивилизации. Может быть, кому-то встречалась лекция, которую я читал в 2006 году в РГГУ, «Политические категории русской цивилизации». Ее начало было посвящено обзору разных политических концепций, и концепций единого цивилизационного процесса, которые идут от французских энциклопедистов (постепенного улучшения человеческой породы), и, с другой стороны, концепции локальных цивилизаций, которая идет от Данилевского, Шпенглера, затрагивая Тойнби и т.д. Она отрицает единство цивилизационного процесса и предполагает, что цивилизаций как определенных культурно-исторических типов, определенных типов жизнеустройства достаточно много.

При этом я отталкивался от концепции цивилизаций, которая была разработана еврейско-немецко-английским ученым Норбертом Элиасом в его труде «О процессе цивилизаций» (тому же посвящена его работа «Придворное общество»).

Самое важное, что он вводит понятие цивилизации в динамический контекст, который связан с постепенным освоением обществом, а прежде всего высшими слоями общества. Но понятно, что та культурная техника, которая освоена высшими слоями, обычно переходит к высшим слоям. У Элиаса замечательно называются первые главы: «О плевании», «О сморкании», «О поведении на супружеском ложе». Его общая логика достаточно понятна и прозрачна: постепенно в ходе развития европейской цивилизации (его работы почти всегда связаны с европейским контекстом) внешняя развязность поведения постепенно ослабляется, запирая себя во все более жесткие рамки, причем внешние рациональные оправдания этого запирания, связанные с гигиеной, со взаимной безопасностью людей. Все то, что могло бы рационализировать эту картину, на самом деле не имеет никакого отношения к действительности. Сначала принимаются определенные этикетные нормы, а уже потом под них придумываются рационализующие основания, потому что это более безопасно для здоровья.

Его социологические исследования приводят к тому, что этот процесс был связан со становлением единых централизованных европейских государств и с постепенным ограничением свободы европейских феодальных аристократий. Это проявляется в их поведении относительно друг друга и в установлении фактически единого гегемона короля, который затем трансформируется в гражданскую нацию, в гражданское общество, по отношению к которым никакие внешние вольные жизненные проявления недопустимы или, по крайней мере, до какого-то момента недопустимы.

Сам Элиас отмечал в 30-е годы начало обратного процесса расцивилизации, который происходит после Первой мировой войны. В нашем сознании этот процесс достаточно четко может быть связан с распадом классических национальных государств Европы, с кризисом модели, которая приводила к ультракорректному поведению. 

У меня возникло желание продвинуть эту концепцию немного дальше, а именно — задать вопрос, насколько общечеловеческой является та аффективная линейка и та аффективная картина, которая описывается Элиасом. У всех нас как у наследников Данилевского отчасти естественным образом срабатывает желание любой интеллектуальный англо-саксонский общечеловеческий проект немедленно локализовать. Это тоже вполне естественное желание, оно продуктивно. На мой взгляд, то, что описывает Элиас, специфично только для Европы, о чем он сам говорит. Это связано с тем, что для европейцев Нового времени, Средневековья классической Европы, не имеющей ничего общего с Древним Римом, характерна своя достаточно специфическая форма аффективности. Эта аффективность связана с мужским социальным доминированием, с доминированием самца.

Теперь давайте зададимся вопросом, что вообще такое аффект. Мне бы хотелось высказать несколько гипотез относительно культурной и психологической природы человеческих аффектов. Я думаю, что многие из вас помнят классификацию социальных действий, введенную Максом Вебером: аффективное, традиционное, целерациональное  и ценностно-рациональное.

Вот такая линейка из четырех частей, которая, между прочим, у самого Вебера находится в иерархическом соподчинении. Высшее из всех форм деятельности — это целерациональное действие. Чуть-чуть пониже, если человек действует из своих ценностей, ставя чисто отвлеченную цель, находится ценностно-рациональная, ниже — традиционная, и совсем внизу, для дикаря, — проявление аффекта.

Исходя из этой линейки, можно попытаться классифицировать разные цивилизации. Есть те, которые чисто аффективны. Есть те, которые надстраивают на это определенные поведенческие традиции, есть те, которые опираются на ценности. А на вершине, конечно же, находится Европа с ее бюрократическим правлением, потому что для Вебера тема целерациональности очень четко связана с феноменами капитализма и бюрократии.

Европа с капитализмом и бюрократией, в которой торжествуют целерациональные действия превыше всего. Но дальше тот же Вебер вводит очень нетипичную и, на мой взгляд, нелогичную предпосылку социологического объяснения. Он говорит о том, что, анализируя любое действие в рамках социологии, мы должны исходить из того, что оно целерационально. Если оно не совсем целерационально, если мы видим, что в нем что-то отходит от идеального типа целее рациональности, то тогда мы должны искать объяснение: где-то его исказили аффекты, где-то человек предпочел поступить порядочно, а не аффективно, где-то он действовал в русской традиции и т.д. Но идеальным типом действия для Вебера является именно целерациональное.

Не будем говорить о том, что эта иерархия достаточно спорна. С моей точки зрения, ценностно-рациональное действие антропологически намного выше целерационального, но дело даже не в этом. Я предложил бы прямо противоположный подход, а именно предложил бы считать, что человек, поступая определенным образом, действует прежде всего аффективно. Этот аффект может носить достаточно сложную и невыраженную форму.

Здесь мы можем опираться на все, что нам известно сейчас о бессознательном, но его первичный импульс в том или ином поступке практически всегда аффективен. Он связан с удовлетворением стремления первичного жизненного импульса, связанного с определенным неудобством, с определенной фрустрацией, с определенным осознанием собственной неполноценности, ущербности.

Вы можете сказать: «Как так, почему вы вообще считаете, что человек действует, прежде всего, под влиянием своей неполноценности и ущербности? Не кажется ли вам, что это унижает человека?». Я сразу скажу, что нет, потому что нормальная логика человеческого действия — это логика, которая ведет его от осознания собственной неполноценности в попытке это преодолеть. Его аффективная реакция на определенную ущемленность ведет к тому, что он пытается выработать способ устранить так или иначе эту ущемленность, избежать ее.

Есть простая потребительская модель, связанная с удовлетворением (как чувство голода, жажды). На самом деле, на мой взгляд, это, конечно, не так. Обычно избегание этой ущемленности и фрустрации приводит к гораздо менее линейным действиям логики, чем прямое ее устранение. Аффект, в том смысле, в котором его употребляю я, — это ощущение некой ущербности, некой фрустрированности в определенной жизненной ситуации. Дальше речь пойдет о том, что такое цивилизационно или этноспецифичные аффекты. Это матрицы, через которые прочитывается большая часть фрустрирующих сигналов из внешнего мира.

Тот европейский аффект, на анализе которого строится вся теория Элиаса, — это аффект, связанный с понятием оскорбления.

Оскорбление является актом направленной агрессии («слова, чтоб тебя оскорбить»), унижающим личность «альтера» по сравнению с «эго». Так оскорбление понимается даже в том случае, если оно на самом деле не было умышленным и нарочным (классический пример — завязка «Трех мушкетеров», строящаяся именно на комической коллизии между этикетным пониманием оскорбления и абсолютной доброжелательностью д`Артаньяна).

Оскорбление является предельным выражением западного аффекта превосходства, имеющего отчетливый сексуальный смысл (про себя я его именую «fuck-аффектом»).

Любое перенесение оскорбления рассматривается как принятие позы подчинения и ведет к потере личной чести (возможно, вместе с родовой, сословной и какой-то еще). В предельном случае утрата мужской чести рассматривается также остро (и почти физиологично), как утрата чести женской.

Вопрос о недопустимости оскорбления может быть решен одним из двух способов.

Либо «нецивилизованным», то есть поединком, кровью и смертью того, кто нанес оскорбление (впрочем, тут постепенно распространяется цивилизующее мнение, что готовность к физическому ответу на оскорбление сама по себе восстанавливает честь).

Либо «цивилизованным», то есть принятием всеми потенциальными участниками конфликтов правил вежливости, учтивости, «стачиванием когтей», корректностью, которая по мере распространения права на честь не только на мужчин одной расы, но и на белых и представителей других рас постепенно вытеснена политкорректностью.

Эта вежливость вырабатывалась европейским национальным государством по мере того, как оно отчуждало у подданных в свою пользу право на агрессию — запрещало феодальные войны, а затем и дуэли, переводило политические конфликты в парламентский и клубный форматы.

В итоге выстроен нынешний формат западной цивилизации, который нам изнутри русского строя кажется абсурдным. Но, строго говоря, избрание Обамы президентом было предопределено в тот момент, когда французский король срыл первый замок барона в бассейне Сены.

Если мы попытаемся так анализировать русскую цивилизацию, то у нас ничего не заработает, или получится что-то смешное. Если мы попытаемся проанализировать древнеримскую цивилизацию, то там тоже ничего не получится. Для римлян действуют совершенно другие аффекты. Предметом их интереса, их обостренного переживания является прежде всего тема насильственной смерти, в которой никакой проблематики сексуального доминирования не просматривается. Тема доминирования применительно к данному случаю рассматривается только в том ключе, что один другому может причинить насильственную смерть. С этим связаны ритуалы, основные особенности древней римской цивилизации, ее зацикленность на гладиаторских боях, на воинском милитаризме.

Теперь о России, о русских и о русском аффекте. Он тоже довольно интересен и связан с неким неудобством в поведении к другому и другого в отношении тебя, но ключевым словом здесь является не оскорбление, а обида.

Обида актом направленной агрессии «эго» против «альтера» не является и не создает иерархического отношения между обидящим и обидимым. Не создает даже в том случае, если нанесена нарочно. Последствием обиды является не «наступание на грудь побежденному», а возросшее взаимное отчуждение между людьми или группами людей.

Это, кстати, еще одна интересная особенность — отношения обиды могут быть не личным, а групповым отношением. Нельзя оскорбить всех сразу (то есть можно задеть многих одним оскорблением, как шарпнелью), но вот обидеть общность именно как общность — нет ничего проще.

Обида является предельным выражением русского аффекта, аффекта пространственного отчуждения (про себя я его именую «нах-аффектом»).

Особенность обиды состоит в том, что её возможно только «претерпеть». Понятно, что терпение обиды может не быть пассивным и выразиться во встречной обиде, но ответ на обиду может быть только асимметричным. Вспомним идеальное произведение о русской обиде — «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

«Наконец, к довершению всех оскорблений, ненавистный сосед выстроил прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень, гусиный хлев, как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот отвратительный для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской скоростью: в один день. Это возбудило в Иване Ивановиче злость и желание отомстить. Он не показал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то, что хлев даже захватил часть его земли; но сердце у него так билось, что ему было чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие. Так провел он день. Настала ночь... Вряд ли бы я мог изобразить Ивана Ивановича, вышедшего в эту ночь с пилою в руке. Столько на лице у него было написано разных чувств! Тихо, тихо подкрался он и подлез под гусиный хлев. Собаки Ивана Никифоровича еще ничего не знали о ссоре между ними и потому позволили ему, как старому приятелю, подойти к хлеву, который весь держался на четырех дубовых столбах; подлезши к ближнему столбу, приставил он к нему пилу и начал пилить. Шум, производимый пилою, заставлял его поминутно оглядываться, но мысль об обиде возвращала бодрость. Первый столб был подпилен; Иван Иванович принялся за другой. Глаза его горели и ничего не видали от страха. Вдруг Иван Иванович вскрикнул и обомлел: ему показался мертвец; но скоро он пришел в себя, увидевши, что это был гусь, просунувший к нему свою шею. Иван Иванович плюнул от негодования и начал продолжать работу. И второй столб подпилен: здание пошатнулось. Сердце у Ивана Ивановича начало так страшно биться, когда он принялся за третий, что он несколько раз прекращал работу; уже более половины его было подпилено, как вдруг шаткое здание сильно покачнулось... Иван Иванович едва успел отскочить, как оно рухнуло с треском. Схвативши пилу, в страшном испуге прибежал он домой и бросился на кровать, не имея даже духа поглядеть в окно на следствия своего страшного дела. Ему казалось,что весь двор Ивана Никифоровича собрался: старая баба, Иван Никифорович, мальчик в бесконечном сюртуке — все с дрекольями, предводительствуемые Агафией Федосеевной, шли разорять и ломать его дом. Весь следующий день провел Иван Иванович как в лихорадке. Ему все чудилось, что ненавистный сосед в отмщение за это, по крайней мере, подожжет дом его».

Если встречная агрессия гасит оскорбление, восстанавливает равенство, то встречная обида лишь удваивает обиду, ведет к еще большему увеличению дистанции. Если дуэль оскорблений — это сближение, заканчивающееся победой одной из сторон, то перестрелка обидами может продолжаться практически до бесконечности, то есть до той фазы, когда уже всякая положительная или отрицательная связь между взаимнообиженными прервана.

Обида ведет к ослаблению родственных, социальных и дружеских связей между людьми и «обществами». Собственно, именно взаимные обиды, накопление их и разрушение за счет этого социума рассматриваются в русской картине мира как главный источник всех бед, ведущий к погибели русской земли. Если бы у нас было получше поставлено изучение хотя бы тех древнерусских произведений, которые включены в школьную программу, то то, что я сейчас говорю, было бы банальностью, поскольку все бы помнили из «Слова о полку Игореве» знаменитое:

«Въстала Обида въ силахъ Даждьбожя внука,
въступила девою на землю Трояню,
въсплескала лебедиными крылы на синемъ море у Дону,
плещучи, упуди жирня времена.
Усобиця княземъ на поганыя погыбе,
рекоста бо братъ брату: "Се мое, а то мое же",
и начяшя князи про малое "Се великое" мълвити,
а сами на себе крамолу ковати,
а поганiи съ всехъ странъ прихождаху съ победами на землю Русьскую».

Мифологическая Дева-Обида вносит распрю в ряды Даждьбожьих внуков (то есть князей-рюриковичей), и между ними начинается усобица. Суть усобицы в том, что каждый отделяет своё и посягает на чужое и начинает раздувать мелочные распри. В результате князья сами вносят крамолу в Русскую землю, а вслед за ней с победой приходят половцы на её разорение. Мы видим развитие абсолютно архетипичного для русской истории сюжета перетекания обиды в распрю, распри в крамолу, а крамолы во внешнее ослабление и крах. Описан, так сказать, «спусковой крючок» саморазрушения русского строя.

Тот же самое мы можем увидеть на локальном и реалистическом материале у А.Н.Энгельгардта в «Из деревни», в письме третьем, где он описывает как механизм запуска обид, так и способ их избежания. Ситуация такая — Энгельгардт решил починить дорогу и попытался нанять мужиков из соседней деревни, которые запросили за дело немыслимые сто рублей. Опытный и авторитетный мужик Степан из другого села объясняет помещику в чем его ошибка, просить надо было не за деньги, а «из чести» и тогда охотно помогли бы бесплатно, за хорошие отношения.

Одно только неладно сделали, что они, дураки, деньги с вас выпросили; им бы прямо сказать: помилуйте, А.Н., что тут за деньги делать, мы и так из чести приедем. Если бы вы в нашу деревню прислали, то мы так бы и сказали. Да вы вот попробуйте: скажите, что согласны дать сто рублей, посмотрите, как головы зачешут. Они с вас сто рублей возьмут, и вы не забудете, что они вас прижали: тогда уж, значит, не по-соседски жить будем. Вот вы в грибы запретите к вам ходить; конечно, вам с грибов пользы не будет, даром погниют, еще сторожа нужно держать, а мужику без гриба нельзя. Вы и веники запретите у вас в моложах брать, и мху на постройку не дадите, и в ягоды не пустите, и скот на своей земле, чуть перейдет, брать станете в хлев. Вы со всех сторон мужика нажать можете. Сто рублей своих, конечно, не вернете, да мужику-то от вас житься не будет, и пойдут у нас с вами ссоры да неприятности. Куда лучше по-соседски, по-божески жить: и мы вам поможем, и вы нас не обидите. Дураки они, что выпросили деньги, — наши бы никогда этого не сделали. Посылайте-ка завтра, А.Н., в нашу деревню звать на толоку.

Я послушался Степана и послал старосту звать две соседние деревни на толоку поправлять плотину и чинить дорогу. На другой день явилось двадцать пять человек, все саженые молодцы пришли, потому что и богачи прислали своих ребят, с двадцатью пятью лошадьми, и в один день все сделали. С тех пор мы стали жить по-соседски, и вот уже скоро два года ни ссор, ни неприятностей никаких не было.

Тут, собственно, видна следующая интересная черта русской обиды в противоположность европейскому оскорблению. Оскорбление возникает по поводу соотношения статусов, престижей, и призвано показать, если так можно выразиться, биосоциальное превосходство оскорбителя над оскорбляемым. Конечно, оскорбление, поносные слова могут также послужить к запуску цепочки обид, но гораздо чаще обида возникает из спора о праве на ресурсы — на собственность, на жилье, на вещи, на долю в том или ином барыше (от заработка и до дармового угощения).

Будь я склонен к измышлению фантастических этимологий, я бы возвел слово «обида» к «обделению». Но и без всяких этимологий бытовое, народное «ты уж не обидь» означает прежде всего «не обдели милостью».

Что такое милость? Это такое проявление социальности, такое устроение, которое исключает обиду. Тут мы подходим к очень интересному вопросу о русском понимании собственности, своего, в противоположность чужому. Существует распространенное мифологическое представление о том, что чувство собственности у русских развито очень слабо, что «общинностьП это чувство съедает (говорится об этом либо со славянофильским восторгом, либо с западнической ненавистью). И то и другое мимо. Русский человек обладает очень острым чувством своего и крайне негативно относится к любым утеснениям и посягательствам на это чувство и на саму собственность. Собственно, не будь этого чувства, и обида не имела бы для нас столь подавляющего значения.

Однако структура отношения к своему у русского и у европейца существенно разнятся.

Европеец воспринимает своё как то, чем он овладел и над чем он имеет власть. Эго отношение к собственности — это отношение завоевателя.

Русский воспринимает как своё то, с чего он живет. В этом смысле, без всякой литературной метафорики, русский рассматривает как свою собственность то, где у него пущены корни.

«Корнем» при этом может быть не только поле, но и луг, пчелиный улей, лошадь и телега, сад и огород, работа и должность, квартира, машина, ученая степень, круг друзей. Как посягательство на свою собственность русский рассматривает любое вторжение на свою «кормовую базу», и проблема «обиды» — это, если продолжать эту почти-даже-не-метафору, это проблема затенения или появления сорняков.

Так вот, обратной стороной русского отношения к собственности является убежденность в том, что собственность должна плодоносить. Это и есть вопрос о милости. Имущий должен миловать неимущего, причем речь идет не об иерархическом отношении богатство-бедность. Сегодня-имущий завтра уже может оказаться в положении неимущего и наоборот. Но пока у тебя есть то, что нужно другому, ты должен миловать, то есть оделить нуждающегося, сколько тебе не жалко, но, в то же время, справедливо.

Если собственник зажимает, то есть жалеет, обделяет кого-то, не проявляет милости, прячется за формальное право собственности (каковое, заметим, не оспаривается ни в коем случае), то он и провоцирует обиду, которая, если на нее ответят встречной обидой, перерастет в котору.

И вновь у Гоголя дана острая характеристика такого зажимщика, человека без милости:

«Когда же окончится служба, Иван Иванович никак не утерпит, чтоб не обойти всех нищих. Он бы, может быть, и не хотел заняться таким скучным делом, если бы не побуждала его к тому природная доброта.
— Здорово, небого! — обыкновенно говорил он, отыскавши самую искалеченную бабу, в изодранном, сшитом из заплат платье.
— Откуда ты, бедная?
— Я, паночку, из хутора пришла: третий день, как не пила, не ела, выгнали меня собственные дети.
— Бедная головушка, чего ж ты пришла сюда?
— А так, паночку, милостыни просить, не даст ли кто-нибудь хоть на хлеб.
— Гм! что ж, тебе разве хочется хлеба? — обыкновенно спрашивал ИванИванович.
— Как не хотеть! голодна, как собака.
— Гм! — отвечал обыкновенно Иван Иванович.
— Так тебе, может, и мяса хочется?
— Да все, что милость ваша даст, всем буду довольна.
— Гм! разве мясо лучше хлеба?
— Где уж голодному разбирать. Все, что пожалуете, все хорошо.
При этом старуха обыкновенно протягивала руку.
— Ну, ступай же с Богом, — говорил Иван Иванович. — Чего ж ты стоишь? ведь я тебя не бью! — и, обратившись с такими расспросами к другому, к третьему, наконец возвращается домой или заходит выпить рюмку водки к соседу Ивану Никифоровичу, или к судье, или к городничему.
Иван Иванович очень любит, если ему кто-нибудь сделает подарок или гостинец. Это ему очень нравится».


Теперь, собственно, о том, как вопрос об обиде решается в рамках русского строя.

Здесь мы встречаемся с таким довольно интересным явлением русской истории, как исключительное пространственное распространение русских. Дело в том, что негативные аффективные переживания чаще всего не ведут к исключительно негативным последствиям. Напротив, негативные переживания через попытку их преодоления или отработки в той или иной степени, порождают некие социально-конструктивные последствия. Таким достаточно конструктивным социальным последствием является пространственная историческая отработка этого русского аффекта. Есть замечательная формула этнографа Татьяны Щепанской, что русские — это движущийся этнос с самосознанием оседлого. Можно сказать обратное: русские — оседлый этнос с самосознанием движущегося. Это очень важный факт, который наблюдается в русской истории. Он много раз историками отмечался, анализировался  и так далее, это факт колонизационного движения, факт постоянного пространственного распространения какой-то совершенной неудержимости и нежелания стоять на месте, который для русской истории очень характерен.

Это можно объяснить геополитически, какими-то внешними условиями, можно объяснить изнутри из постоянного  эмоционального переживания быть чуть-чуть подальше друг от друга. Очень интересно, что эта деталь было уловлена довольно рано. Очень хорошо отметил еще Прокопий Кесарийский, когда описывал славян: «Живут они в жалких хижинах на большом расстоянии друг от друга, и все они часто меняют место жительства. Некогда даже имя у славян и антов было одно и то же; в древности оба эти племени назвались спорами, то есть рассеянными. Думаю, потому, что они жили в стране спорадейн, рассеянно, отдельными поселками. Поэтому им земли нужно занимать много». Это факт, который относительно русских, относительно славян, а все-таки русские — достаточно типичные, характерные представители славянского племени, очень хорошо фиксируется с глубокой древности.

Это стремление к очень активному и экстенсивному распространению, к взаимному удалению, к занятию большого количества земли, но не земли сплошняком. Опять же, никакой оригинальной и новой мысли я здесь не скажу. Если нормальная модель расселения большинства народов —занятие той или иной территории более или менее сплошняком, то очень типичная русская модель расселения — это точечная модель расселения. Где-то постепенно по мере роста этого населения точки соединяются между собой, уплотняются и т.д., но это состояние для русской психологии достаточно дискомфортное. В этой ситуации хочется уйти еще куда-то и где-то поселиться, чтобы опять жить в не очень большом количестве достаточно далеко друг от друга.

Здесь можно констатировать одну из психологически порождающих причин такого феномена, как эта огромная территория России, которую мы заняли, толком не заселили, но при этом ощущаем себя на ней достаточно комфортно. Я не могу сказать, что большинство русских людей испытывает неудобство от того факта, что Россия настолько редко заселена. Наша задача, наше восприятие как национальной интеллигенции — это восприятие того, что надо, чтобы людей было больше (это политический и социальный императив для современной России), что необходимо страну заселить поплотнее. Это абсолютно логично, с нашей точки зрения, но чисто на аффективном уровне необходимы какие-то дополнительные механизмы, чтобы это же желание выработалось у большинства общества, потому что ощущение некой тесноты начинает страшно давить.

Мало того, я считаю, что в 70-е годы была произведена одна из акций такого культурного геноцида в небольшом формате (хотя, на самом деле, это был колоссальный формат, сравнимый со сталинской коллективизацией) — это так называемая акция по ликвидации неперспективных деревень. В результате этого базовая русская модель расселения была просто уничтожена, причем уничтожена именно на русских территориях. На нерусских территориях соответствующие программы не проводились. И это все под благими лозунгами: нужно больше школ, провести электричество, газ, необходимо построить магазины, дороги. А там, куда это провести нельзя, давайте просто все ликвидируем. Ликвидировали... Каким образом может подняться наша деревня, и стоит ли ей подниматься после такого погрома?

Я бы хотел отметить еще 2 черты. Первая черта — культурная отработка этого русского аффекта, то есть его осмысление, его облагораживание и его духовное переведение на некую противоположность. Это пространственное удаление друг от друга, может, должно быть переосмыслено (как это и происходит в высокой русской культуре, в русском национальном мифе).

Я здесь говорю о таких элементах русского национального мифа, как, например, предание о граде Китеже или очень интересная история из переписки новгородского и тверского епископов в XIV веке о чувственном рае. Они считали, что где-то далеко на севере есть граница рая; туда новгородцы приплывали, даже заглядывали за стеночку, а один — пообедал и остался там. Это потом очень четко отразилось в старообрядческих преданиях о Беловодье, которые сыграли довольно большую роль в русской колонизации. Это постоянно возникавшие уже в реальной истории русской колонизации мифы о том, что есть какое-то место, куда государь велел селиться, и там будет большая льгота. Люди толпами устремлялись туда. Это очень интересная тема и особенность русской национальной психологии. Это порождение представления о рае не как о чем-то темпоральном, что более характерно для западного мышления. Это не столько то, что наступит завтра, столько то, что есть в другом месте. Этот рай есть где-то в другом месте. Это интересная черта.

Еще одна вещь, о которой хотелось бы сказать, возвращаясь к теме обиды, — это то, как она могла бы быть цивилизационно оформлена. Можем ли мы представить себе процесс цивилизации, аналогичный тому, который наблюдался в западной Европе. Процесс того, как европейцы учились друг друга не оскорблять. Можем ли мы представить аналогичный процесс того, как русские учатся друг друга не обижать, то есть государство, которое основано на минимизации фактора обиды как деструктивного социального фактора; его облагораживание, обкладывание мягкой ватой с тем, чтобы мы не сталкивались, не отбрасывали друг друга. Возможно ли существование русских в достаточно гармоничном социуме?

Введение западной цивилизации привело, помимо прочего, к тому, что система управления управления аффективным строем и русские аффекты существенно разошлись. По-западному воспитанный русский человек неплохо умеет справляться со своей агрессией, но не умеет не обижать. Хотя, с другой стороны, можно наблюдать и представителей более «природного» типа, грубых самодуров, которые «е-али всехнюю маму», но которые, при этом, никогда и никого не обидят. Но это именно неформальное искусство, которое наживается большим жизненным опытом, но именно представители ээтого типа рассматриваются русскими скорее как органические лидеры — «Хозяин», «Начальник» может быть и груб, и несдержан, и все время давит сверху, но справедлив и никогда никого не обидит, милостив.

Итак, предельным неустроем является, как уже было сказано, решение вопроса через умножение обид, через непрерывную взаимную месть — пакость.

Более мягким вариантом неустроя, так сказать, компромиссом между обидой и требованиями приличия и сдержанности является вариант «не знаться», то есть более не поддерживать отношения, не общаться, удерживаться от соприкосновения и находиться друг от друга на максимально удаленной дистанции. Это, что называется, очень русский способ решения обид, максимально соответствующий неукрощенным и непростроенным русским аффектам.

Теперь о том, каковые устроенные ладные способы обращения с этим аффектом и купирования обиды.

Прежде всего, это такая банальная вещь, как прощение. Банальная-то она, конечно, банальная, но в набор добродетелей «цивилизованного человека» она отнюдь не входит. Для устроенного русского умение прощать обиды и не раскручивать дальше маховик взаимных пакостей является первым навыком в умении владеть собой. Человек, который не умеет прощать, особливо когда его попросили о прощении, устроен плохо.

Следующим условием является милость и даже милостыня, то есть умение не зажимать, не лишать людей возможности пользоваться твоим, если это не наносит тебе ущерба, не идет в явный убыток, способность и готовность делиться чем не жалко. При этом требование милостыни многосторонне. То есть нет хуже человека, чем тот, который пользуется чужими милостями, но при этом сам не милостив к другим и не умеет эти милости отрабатывать.

Со всем этим связана интереснейшая совокупность механизмов, которые строят русский быт, — механизмов передела. Тут что славянофильство, что западничество, что народничество опять нанесли много смыслового урона, выдавая подобные механизмы за механизмы уравнительного уничтожения собственности. Ничего более абсурдного в этом нет. Эмпирика многократно показывала, что русский мужик (и не только мужик) не любит никакой уравниловки, которая подкашивала бы под общую гребенку устроенных и неустроенных, ладных и неладных. Многочисленные формы взаимопомощи (типа «помочей»), а с другой стороны — разнообразные формы поравнения преследуют не цель отобрать у кого-то что-то, а напротив, защитить от случайной или сознательной несправедливости, не допустить, чтобы кого-то обошли. Это, так сказать, рационализация общей кормовой базы, которая убирает несправедливо полученные конкурентные преимущества.

Сущность этого уравнивающего, но не уравнительного подхода замечательно раскрыта у Энгельгардта в любимой им форме договоренности с мужиками о той или иной хозяйственной работе. Договор заключается на условии «цена что людям». В этом соглашении нет никакой «уравниловки» или «принижения» чьих-то возможностей.  Оно оберегает работника от ситуации, когда хозяин, сговорившись с ним за определенную плату, пользуясь его бедственным положением, потом наймет еще и других, за плату более высокую (поскольку дешевле не найдет). Здесь же работник сговаривается о естественно сложившейся, можно сказать, «рыночной» цене труда, при которой никому не предоставляется нетрудовых преимуществ и никого не тянут в кабалу.

Далее кратко о русском политогенезе. Западный процесс цивилизации тесно был связан с отчуждением в пользу государства права на насилие и с созданием системы взаимного уважения прав. Русское строение было связано прежде всего с сосредоточением в руках государства собственности и её справедливого (а значит, милостивого) распределения. Весь поместный строй в своём исходном, докрепостническом виде был системой именно справедливого и милостивого вознаграждения за службу. И той же цели служила система местничества, то есть воздания чести по заслугам, если и не исключавшая, то существенно сдерживавшая фаворитизм.

В итоге, если «утопически» продолжить развитие русского строя без вторжения западной цивилизации и с перспективой все большего строения и все меньшего нестроения, то мы придем примерно к следующей модели.

1. Общество очень интенсивного трудового и ресурсного взаимообмена. Все постоянно помогают всем — деньгами, вещами, продуктами, в общем, всем, что не является предметом роскоши и в чем может приключиться недостаток. В основе строения — искусство взаимопомощи, где центральным является умение не обидеть не обделить.

2. Служилое государство, в котором почти все как-то и где-то служат и за счет этого пользуются дополнительной милостью из общего верховного источника, от царя. При этом управленческая система сосредоточена не на реализации прав (и выполнении законов), а на решении дел.

3. Система представительства, основанная на праве выделения государству дополнительных денег или дополнительного труда. Не парламентаризм, основанный на права «вотировать налоги», а земество, которое готово (или не готово, смотря по совету) — дать деньгу или пособить.

4. Поведенческий тип личности, — очень деликатный и с обостренным чувством справедливости к другим человек, который готов оказать уважение каждому по его мере, который легко заключает многочисленные неформальные договоренности и легко их придерживается, нарушая их, лишь если встречается с явной дуростью («дурака учит всякий»), а соответственно, очень быстр и гибок в расчетах при заключении этих договоренностей, умеет в каждом случае видеть свою выгоду.

5. Идеальный тип личности, — истинный православный мирянин, то есть человек, охотно прощающий и просящий прощения, зла не держащий, милостивый и отзывчивый, скорый на помощь и чуждый живодерству, не угрюмый, не замкнутый и не склонный к обособлению.

Но это идеал русского строя, если бы строение продолжилось какое-то время без интенсивного давления с Запада. На практике же получилась причудливая смесь.

Государство, без всякой жалости обдирающее всех и вся, чтобы поддерживать военный, дипломатический и торговый паритет с Западом, и, соответственно, зажимание сверху донизу. Приказ жмет помещика, помещик жмет крепостного...

Ответом на зажимание — обида и начало разбегания. Уход больших масс населения туда, где не зажимают, но за счет этого еще больший зажим оставшихся. Ответ на этот зажим — выработка двойного стандарта работы — «на себя» и «на барина». 

А дальше культурная катастрофа, вторжение начал западной цивилизации и отказ высших слоев от строения. «Цивилизованные» баре начинают рассматривать народ как ничтожества, по сути не придерживаясь вообще никаких договоренностей, не внушая никакого доверия. В ответ их начинают рассматривать как художественных притеснителей. Как источник зол. И разворачивается взаимная пакость.

При этом крестьян, абсолютное большинство населения, окончательно оставляют вне службы и связанной с нею царской милости. Точнее, службу превращают для них в настоящиий ад. В повинность без чести. Если горожанин может заделаться чиновником, крапивным семенем, дворянину же открыта карьера по табели, то для крестьянина служба никакой чести не несет.

Эта кривая система дает сбой еще в главном пункте. Распространение систем контроля за аффектами идет сверху вниз. Сперва верхи вырабатывают стандарт благородного человека, затем он усваивается средними и, наконец, нижними слоями. Дворянский же идеал благородства, в силу его искусственности, ненужности и чужеродности вниз был непередаваем. Горожанину и крестьянину было бессмысленно и глупо вести себя «как помещик» и учиться «господскому обхождению». Мало того, было бессмысленно с ними конфликтовать, как, к примеру, конфликтовал в Германии бюргерский идеал с придворным и в итоге его победил, создав немецкий образец цивилизованности, образец "«добродушной искренности в сочетании с профессиональной осведомленностью».

Чтобы придать расстроенной русской культуре минимальную интегрированность, русская интеллигенция, сперва дворянская, а затем разночинная, была вынуждена (и, собственно, до сих пор вынуждена) производить прямо противоположную операцию. Брать народный нрав и пытаться его дистиллировать, то есть освободить от грубости, ограниченности, придать ему более высокий культурный уровень. Эта работа могла бы еще удасться, но поскольку делается она людьми, цивилизованными по западному стандарту, то, соответственно, и при обработке народного нрава они используют заведомо негодные инструменты.

В результате сложилась уродливая, извращенная ситуация, когда русский строй существует преимущественно как криптосистема.  Причем существует в странных сообществах. Достаточно посмотреть, сколько признаков именно русского строя в криминальных или околокриминальных структурах, — тут и чувствительность к обидам, и умение не обижать, и способность делить территорию и ресурсы, и верность неформальным договоренностям, и даже определенная милостивость (вот с прощением там сложнее, что и выдает неистинность, патологичность этого типа сообществ).

Однако это болезненная самоорганизация тех слоев общества, откуда «отступила» цивилизация, которые пережили цивилизационный дефолт. Большинство же русского общества по прежнему «цивилизовано», но при этом не устроено. Оно неплохо владеет навыками борьбы с желанием наседать, насиловать и оскорблять (какового желания обычно отнюдь не испытывает), зато с большим трудом учится не обижать, не зажимать и проявлять прощение и милость, то есть не справляется с подавлением действительно сильных собственных аффективных влечений.

И пока мы будем продолжать пытаться цивилизоваться вместо того, чтобы возобновить русское строение, нас постоянно будет мучить чувство дискомфорта и неудовлетворенности, как если бы мы не в своем теле жили.

Калашников: Как человек модерна, как меня недавно назвали, я хочу сделать некоторые дополнения. Все-таки ХХ век был индустриальным, и интересы выживания страны требовали концентрации промышленных центров и, соответственно, населения, поэтому понять индустриальную логику укрупнения тоже можно, потому что при рассеянном состоянии мы не могли бы построить развитую индустрию, а это условие выживания в ХХ веке, в 2 мировых войнах. Все-таки нужно понимать логику тех времен. Сейчас очень интересное время, когда русское стремление к рассеиванию, к освоению больших пространств при редкой населенности действительно получает технологическое подкрепление. Недавний бестселлер «Ружья, микробы и сталь» отобразил некоторые черты, что нужно современному русскому: средство транспорта, какой-нибудь экранолет, свой дом, оружие и связь.

Холмогоров: Транспорт, дом, интернет.

Калашников: И телевидение еще, интерактив. Это те основания футурополисной революции, о которой говорит ваш покорный слуга. В данном случае технологическое развитие способствует той цивилизационной черте русского народа. Та технологическая революция, которая нужна для прорыва России в жизни в будущем, — это тот самый технологический код, который очень совпадает с русским менталитетом, с русским самосознанием и вообще с русским способом жизни. К сожалению, наше государство этого по-прежнему понять не желает, и все нынешние выступления модернизаторов сводятся к тому, что надо опять копировать Европу. Я сейчас читал статью Титова и Явлинского, в которой говорится о том, что не надо никаких рывков и прорывов, нужно просто жить по-европейски.

Холмогоров: Самое обидное при этом то, что когда наконец-то исчерпается тема «давайте копировать Европу», возникнет тема «давайте копировать Китай».

Калашников: Совершенно верно. Я еще раз хочу предостеречь от слишком большого ругательства ХХ века, СССР, так как там были свои причины, была своя логика. Еще, Егор: в 1988 году Юрий Петрович Баталин начал грандиозную программу дорожного строительства в РСФСР, по которой дороги должны были подводиться к любому населенному пункту, где есть более 5 жителей. То есть советская власть тоже интересно поступала, но помешал распад государства. А сейчас надо использовать наше стремление к спорадичности, к рассеиванию, для того чтобы создать новую модель цивилизации, удержать огромные территории с помощью новых технологий.

Бощенко: Егор говорил о русских аффектах. У меня сложилось первая ассоциация, что это некая когнитивная модель, которая характеризует русский этнос. Она заложена в сказках, в былинах. Это заложено в этнической части русского. Но вот тут возникает следующая ситуация: если при нормальных человеческих условиях это приводило к тому, что территория у нас занимала все большие размеры, то есть люди расселялись, то теперь мы видим обратное. Егор правильно говорит, что у нас обида, часто используется аффект «на». Это все хорошо, но так как в человеческом обществе наблюдаются центростремительные процессы, то они вольно или невольно входят в европейскую парадигму отношения к аффекту и к конфликту. Многие конфликтные процессы, которые у нас сейчас происходят, уже обусловлены повышением концентрации. Человека здесь обидели, но он не может уехать в регионы, потому что там делать нечего. Он вынужден выстраивать свое поведение уже совсем в другом ключе.

Холмогоров: Я сделаю небольшое добавление. Мощный фактор перевода на модель, скорее, оскорбления — это такая банальная вещь, как автомобилизм. Автомобилисты на дороге вынуждены себя вести чисто как европейцы. Кто-то кого-то подрезал — это оскорбление. Если столкнулись, начинается чуть ли не дуэль. Безусловно, этот фактор есть, но, на мой взгляд, такое запихивание в западную рамку будет забрасывать нас в состояние все большего и большего дискомфорта и когнитивного диссонанса.

Крылов: Это очень интересная и эмпирически правильная модель. Вопрос дальше в ее интерпретации. Как известно, модель Птолемея тоже неплохо спасала явление, то есть описывала те вещи, которые были реальны для астрономов. Тем не менее, вопрос состоит в том, что не следует ли здесь придерживаться именно птолемеевской модели, спасающей явление, или рассматривать ее более сущностно. Что я думаю по этому поводу: во-первых, меня несколько смущает то, что построение Егора в какой-то мере сталкивает нас на очень привычную дорожку рассуждений, а именно рассуждений о врожденном русском духе, о менталитете и прочих вещах.

Холмогоров: Ну, как раз о духе я ничего не говорю. Аффект — это не духовное явление в идеализирующем смысле.

Крылов: Ну почему же. Здесь как раз достаточно сделать несколько шагов, чтобы объяснить, что русская обида есть проявление глубокого сущностного, субстанциального духа; что русские такие и другими быть не могут. Причем заметим, что Егор этого не делает. Его последнее замечание про поведение автомобилистов на дороге очень четко показывает, что он прекрасно понимает связь между реальными условиями жизни русских людей и этими же самыми аффектами.

А теперь по поводу самих аффектов. В принципе, европейское представление об оскорблении и русская обида исходят из одного и того же корня. Собственно предметом недовольства, обиды или оскорбления является то, что можно назвать пренебрежением. Только в европейском случае любое пренебрежение толкуется как демонстративное, официальное, нарочитое, даже, если оно таковым не является. Хороший пример — д`Артаньян и три мушкетера. Первый постоянно последовательно наносит обиды мушкетерам тем, что он как будто бы их не замечает («ты через кого прешь»). При этом европейская поставленная логика требует воспринимать любое проявление пренебрежения именно как сознательное, даже если ты не заметил, а надо было смотреть.

Более того, эта трактовка в значительной степени обоснована, потому что именно в европейском случае скучного маленького города, где, собственно, это и возникло, пренебрежение не могло быть не осознано. На очень узкой улочке если и не могут разойтись два человека, то уж точно не потому, что они друг друга не видят. Если кто-то прет, значит, он очень хорошо понимает, что прет. Сущность европейского отношения к пренебрежению очень хорошо изложено в известном стихотворении Агнии Барто про двух баранов, которые, как известно, в результате утонули. В русском случае отношение к обиде — это тоже отношение к пренебрежению.

В тексте Егора был очень интересный момент, касающийся того, что обида может иметь материальный оттенок. Например, не доплатили, не вовремя заплатили... Заметим, что в очень большом количестве случаев материальная обида связана с понятными экономическими соображениями, а иногда — с простым невниманием. Например, человек заморочился и не успел. Это воспринимается как обида: на меня не обратили внимания, мою жизненную нужду проигнорировали. Заметим, здесь не делается предположение о том, что обида нанесена сознательно. Более того, в русском случае, как правило, предполагается, что она нанесена неосознанно, что человек действительно забыл. Но именно это трактуется как нечто чрезвычайно обидное; «неужели я настолько ничтожен, что меня действительно не заметили». Вот эта трактовка любой обиды, даже сознательно нанесенной как бессознательной, действительно является культурным феноменом.

Тут Егор прав. Более того, иногда этот культурный феномен достигает совершеннейшего идиотизма. Например, когда злодейские и вредительские действия российского правительства, явно осознанные, трактуются как неосознанные. Ну неужели они такие идиоты, что не понимают, что у нас народ весь повымрет, если они сделают то-то. Любой европеец, естественно, думает, что у власти оккупанты, мерзавцы и негодяи, которые сознательно это делают. Русские же до последнего цепляются за ту мысль: нет, они, конечно, сволочи, но не потому, что понимают, а потому, что не понимают, не смотрят, не обращают внимания на народную нужду.

Отсюда и двоякий способ реагирования на обиду. Один из них Егор описал. Он называется «ах так, значит, я на вас тоже не буду обращать внимания».

Холмогоров: Не знаться.

Крылов: Совершенно верно. Даже русское слово «ненависть» имеет интересную этимологическую природу. В отличии от европейских слов, обозначающих тоже самое, ненависть — это просто нежелание видеть. Ненависть — «видеть тебя не хочу». В этом отношении не знаться — это типично обусловленная русская реакция. «Ах, ты так, тогда и я тебя вычеркиваю». Самой крайней формой выражения этого чувства действительно является уход (оставить дом, избу, положить вещи на телегу и уехать из того места, где с тобой так обращаются. «Раз я для вас пустое место, я и оставлю после себя пустое место. Нате, жрите»). В другом случае, менее значимом, когда человек, например, не может или не хочет уйти, или обида недостаточна, просто прекращение общения. Иногда на всю жизнь или на очень долгий срок.

Стандартный способ ведения русского конфликта, в отличии, например, от еврейского, я это сам неоднократно замечал, — это прекращение общения на какой-то срок, после чего люди начинают медленно приходить в себя. У евреев все немного по-другому: конфликт более бурный, но он протекает быстрее. Евреи проклинают друг друга, поносят последними словами, устраивают чудовищный гевалт, но все это продолжает неделю, после чего они уже начинают пить чай вместе и беседовать про бабушку Сару. Русские же на несколько лет могут прекратить общение вроде бы из-за пустяка, из-за которого евреи, устроившие гевалт, находят в ссоре 2-3 дня.

Холмогоров: Кстати, интересен еще и тот факт, что это делается даже без объяснений. «Сам знаешь за что»...

Крылов: «Сам понимать должен»... Более того, очень часто некоторые конфликты происходят из-за недоразумений. Из-за русского способа их невыяснения эти недоразумения даже не имеют шанса развеяться. Приходится прибегать к очень сложным косвенным маневрам в привлечении третьих, четвертых, пятых лиц. «Слушай, ну объясни ты, почему такой-то со мной так-то». Далее это выясняется какими-то косвенными причинами. Хорошо, что выясняется. Иногда мы узнаем, что имело место быть обычное недопонимание.

Любопытно, что классическим образцом именно русского конфликта является ситуация из известного фильма «Обыкновенное чудо». Шварц очень хорошо ловил русские слабости. Там, если вы помните, присутствуют два героя: он и она, которые безумно влюблены друг в друга. Они поссорились на всю жизнь, потому что ей показалось, что он что-то шептал на балу какой-то барышне. А он на самом деле говорил: «Раз, два, три...». Объясниться они не могли, поэтому всю жизнь прожили в отдалении друг от друга. Масса русских людей попадают в такие ситуации именно по таким же причинам. При этом предположение о бессознательности обиды блокирует какие-либо объяснения. «Ты меня не заметил».

Холмогоров: Кстати, Константин, здесь есть еще одна очень важная деталь. Это фраза, которой сейчас уже высокообразованные русские люди, которые знают все тонкости бытовой психологии, объясняют, на что они обиделись. Человек говорил: «Я не имел в виду ничего подобного». Он отрицает рациональную обоснованность этой обиды. А другой отвечает: «Дело не в том, что ты хотел обидеть, а в том, что через это видно твое отношение». Эта формула «видно твое отношение» просто убийственна, потому что ей можно обосновать все что угодно. Она гениально обосновывает аффект.

Крылов: Как я отношусь ко всему этому.

Во-первых, на самом деле, так называемый русский аффект на самом деле встречается и на Западе, судя по классическим фильмам и литературе, но свойственен он там скорее низшим слоям населения. Аристократы не могут предположить, это зашито в их сознание, что их могли проигнорировать или пренебречь ими сознательно. Господин всегда предполагает, что его нельзя оставить без внимания. Если это произошло, то разыгрывается классическая драма оскорбления. С другой стороны, для какого-нибудь западного крестьянина обида в русском стиле — вполне себе естественная вещь. Во всяком случае, так было раньше.

Сейчас на Западе господами объявляются все. Это самосознание там является стандартным. Я думаю, что это связано, прежде всего, со слабостью именно того, что Гегель назвал самосознанием господина. В России были бары, а господ, в гегелевском смысле, не было. Отсюда весь этот набор весьма тяжелых и сильно мешающих жизни аффектов.

Что с этим делать? Я это считаю именно дефектом, хотя дефектом очень правильно описанным. Дефект, будучи осознанным, может быть и ликвидирован. Как ни странно, для этого требуется не повышение взаимной терпимости, уважения друг к друга, хотя это вещи, безусловно, хорошие, а, скажем так, то самое предположение об осознанности любого действия.

Если тебя не заметили, это сделали специально. Если что-то с тобой происходит, значит это кому-то выгодно и так далее. Условно говоря, это параноидальная точка зрения, но это паранойя, которая является культурно полезной. Конечно, при принятии ее мир сильно меняется. Я, например, в свое время сознательно перешел на такую точку зрения. О чем много говорил, писал, и из-за этого меня довольно часто не понимают. Я всегда предполагаю нечто, и что оно происходит не по бессознательным причинам. С другой стороны, если это происходит по сознательным причинам, то это можно выяснить. То есть — это то, что можно говорить. Это то, что имеет смысл выяснять и т.д. В этом отношении длинные запутанные ситуации, в которые мы погружаемся в рамках программы обиды —  не то, чтобы они мне были совсем несвойственны, но я хотя бы понимаю, что это плохо.

Сейчас русские атомизированы из-за гигантского накопившегося груза взаимных обид, причем обид непродуманных, непрорефлексированных, висящих в воздухе. Мы все друг на друга на что-то обижены. Эта обида висит, она нам непонятна, поскольку, повторюсь, мы предполагаем, что обида может быть нанесена бессознательно, и мы друг друга не любим, потому что считаем любого условного другого источником обиды, потенциальным или реальным. Повторяю: делать с этим нужно что-то, для этого, действительно, требуется некоторая перестройка национального самосознания. Я не считаю ее невозможной. Это именно вопрос работы с ним.

Я не считаю менталитет заранее данным, и условия его выражения вечными. Это можно поменять. Тогда мы, наконец, действительно станем людьми, ибо только господин, только европеец является полноценным человеком. Только человек, реагирующий по fuck-аффекту, является человеком. Более того, тогда европейцы увидят в нас тех, кем мы являемся, то есть белых людей. Только человек, реагирующий по fuck-аффекту, — это белый.

Савельев: Мне кажется, что, может быть, отчасти любая теория предлагает определенную игру понятиями. Мне кажется, Константин сейчас продолжил эту игру. Какие-то правила и группа понятий были предложены, а теперь начинаем комбинировать эти понятие; похоже на игру в бисер. Я бы тоже предложил продолжение игры.

Русский аффект — это расталкивание людей путем обиды, то есть увеличение социальной дистанции путем нанесения взаимных обид. Заметьте, как это происходит. Это как отход от барьера, увеличение дистанции. Ты меня обидел, я на тебя обиделся, мы разошлись. Противоположное действие — это примирение, приближение к точке, от которой разошлись. Европейский вариант, нанесение оскорблений — это наоборот приближение к барьеру, готовность к схватке и к драке. А примирение — это опять раздвижение на прежнюю дистанцию. В русском варианте примирение сближает, и русский социум — это вовсе не атомизированное рассеянное по пространству население.

Мы все-таки городами, общинами жили. И все-таки европейцы жили под лозунгом: мой дом — моя крепость. Русский тип, безусловно, общинный. Это не банда разбойников викингов, а дружина, дружба. Получается, что в этой игре можно предложить и другую интерпретацию: атомизация — это как раз европейский тип, так как они живут близко территориально, но социально отчужденно. Их удел — расходиться на еще более дальнюю дистанцию, а мы сближаемся после ссоры. И еще один момент: ответ на обиду — не всегда обида. Можно предложить парадоксальную реакцию: ответ на обиду оскорблением. Переход из русского традиционного типа конфликта в европейский, что, по-моему, сейчас уже и произошло.

Холмогоров: Кстати, между прочим, Это был бы реально очень сильный ход. «Он, гад, нам не платит, тогда мы ему морду набьем». Это очень нетипичный ход мысли и реакции, но он как раз и сработал бы, скорее всего.

Савельев: Я думаю, что он уже и срабатывает. По сути дела, переход на оскорбление в ответ на обиду — это частая ситуация, особенно для интернета. Обычно для нагревания ситуации обида воспринимается, как оскорбление. Происходит ответное оскорбление. И последняя ситуация, я не знаю, русский ли это тип или интернациональный, когда дистанция короткая, оскорбление перестает быть оскорблением. В мужских сообществах многие вещи, которые между другими людьми воспринимаются как оскорбления, среди близких людей являются нормальной формой обращения. Значимость этого оскорбления резко снижается, и в дружеском сообществе, там, где все друг друга прощают, уничтожается и эта форма европейского конфликта.

Крылов: Я бы хотел сказать пару слов в подтверждение мнения предыдущего оратора. Во-первых, действительно, небольшие оскорбления внутри сообщества являются скорее подтверждением его прочности. Это скорее интернациональный феномен. Например, в Америке один афроамериканец, обращаясь к другому, может сказать: «Эй, нигер», но он не потерпит это от белого. Точно так же у нас: еврей может назвать еврея «мордой жидовской», и это не вызовет никакого недопонимания. Это, скорее, испытание прочности сообщества на разрыв. Такой феномен есть.

И второе, насчет ответа оскорблением на обиду. Это очень тонкое замечание. Очень тонкое, и очень соответствующее нынешнему моменту. Я напомню замечание Егора про автолюбителей. Действительно, сейчас, судя по всему, происходит европеизация русского социума. Причем, это любопытно, существует прямая взаимосвязь. Почему именно автомобилисты, которые вынуждены вести себя как европейцы являются при этом крайне активной социальной стратой общества. Почему, например, «праворульная» проблема вдруг вызвала такие потрясения. По сути, они начинают реагировать как европейцы и вне дороги. По сути дела, Егор нащупал точку европеизации. Они начинают реагировать на действия правительства не как на обиды, а как на оскорбление и отвечают ему тем же. То, что происходило тогда — это ответ именно оскорблением. «Как они, суки, посмели так с нами поступить». Это бы именно ответ на обиду оскорблением. Так что это подтверждается. Да, мы видим такой феномен.

Наталья Холмогорова: Я хотела бы поблагодарить и Егора, и комментаторов. Пытаясь что-нибудь добавить к тому, что сказали прежние ораторы, я хочу обратиться к классической литературе. Надо сказать, что очевидно, что эта проблема осознавалась нашими классическими писателями и несколько раз они к ним обращались.

Первый пример — это известный конфликт между Печориным и Грушницким. Вспомните, как он развивается. Начинается он по европейским правилам — мужское соперничество самцов. Борьба, интриги, дуэль — все по-европейски. Характерно то, что Печорин не воспринимает, он просто играет. Европейские правила не воспринимаются русским сознанием как нечто вполне серьезное. Но вдруг в момент дуэли возникает слом. Грушницкий начинает вести себя, по европейским понятиям, нелепо и неприлично. Он вдруг истерически кричит, что он Печорина ненавидит, всю его сущность, говорит, что им двоим нет места. Грозится убить Печорина исподтишка, если тот не застрелит его сейчас. Он резко ломает эту европейскую модель и переходит к модели русской, которая выражается в обиде, которая является уже чем-то настоящим, гораздо более серьезным, чем-то смертельным. Обида может быть устранена только смертью одной из сторон.

Схожая ситуация развивается у Достоевского в романе «Бесы». Вспомним, как Шатов дает Ставрогину пощечину, автор делает несколько комическое замечание. Он говорит, что Шатов дал пощечину не так, как это принято, если вообще можно так выразиться. И действительно. В дальнейшем их общении выясняется, что пощечина, данная Шатовым при европейском поведении, имела совершенно не европейский смысл. Он не пытался отомстить Ставрогину за нанесенное оскорбление, хотя Ставрогин действительно нанес ему серьезное, по европейским меркам, оскорбление. Нет, он хотел выразить свою обиду. Обиду не на какие-то действия Ставрогина, а на то, что Ставрогин его разочаровал. Он оказался не тем человеком, за которого Шатов его принимал. В обоих этих случаях мы видим одну и ту же закономерность. Во-первых, европейские правила в России не воспринимаются как что-то серьезное, настоящее. Обида является чем-то смертельно серьезным. И второе: обида, даже если она вызвана действиями обидчика, связана не с его деятельностью, а с его личностью, с тем, что личность обидчика крайне неприятна обиженному, или что он его разочаровал.

Холмогоров: Даже чаще второе. Обида является чаще выражением разочарований, чем исходного неприятия. 

Наталья Холмогорова: Подобные, буквально такие же примеры я встречала и в жизни. Мне рассказывал один человек, как вначале 90-х он был сотрудником одного предприятия, и его вместе с другими сотрудниками обманул директор. Он раздал им акции, сделав якобы акционерами, а потом оказалось, что эти акции фальшивые. Они ничего от них не получили, продать их тоже не смогли. Человек этот очень сильно обиделся на директора, настолько, что это изменило всю его дальнейшую жизнь, поменяло мировоззрение. Но когда он рассказывал эту историю, было четко видно, что он обижен не потому, что его обокрали, а потому, что директор был «своим парнем», таким милым, компанейским человеком, нам всем лучшим другом. И он вот так с нами поступил.

Калашников: А что, европеец бы не так среагировал?

Наталья Холмогорова: Я думаю, европеец бы по крайней мере попытался защитить свои права. Очень интересно то, чем закончилась вся эта история. Несколько лет спустя этот человек столкнулся с директором на улице. Я спросила: « И что же Вы сделали?». Мне ответили: «А что тут можно было сделать,  я отвернулся и пошел дальше». То есть обида является действительно чем-то трагическим. Она очень тяжела, она фактически неразрешима, ее невозможно удовлетворить так, как удовлетворяется оскорбление. Мне кажется, ее нельзя устранить при помощи взаимного прощения.

Холмогоров: Почему, искреннее прощение может все исправить, но это очень серьезная работа над собой.

Наталья Холмогорова: Да, это внутренний перелом. Но в принципе, обиду могут устранить две вещи: либо обидчик должен перестать быть, либо он должен как-то кардинально изменить свою личность, свое поведение.

Крылов: Можно маленькое замечание. Предполагается, что обида всегда наносится бессознательно и выражает не намерение, связанное с обстоятельствами, а именно глубинную суть человека. Европеец думает так: «Если меня оскорбили, значит, оскорбитель посчитал себя сильнее, значит, ему это было зачем-то надо. Он играет в какую-то игру». «Ему это надо» — это вещь достаточно внешняя. Не будет надо, не будет и оскорблять. Русское предположение об обиде как бессознательном акте пренебрежения предполагает, что это его сущностное отношение, что человек показал свое нутро, показал себя.

Наталья Холмогорова: Заметьте, в «Трех мушкетерах» ситуация совершенно обратная. Мушкетеры вступают в дуэль, имея при этом довольно хорошее отношение друг к другу. Когда конфликт разрешаются, они начинают хорошо общаться.

Крылов: Между прочим, такой способ решения конфликтов на Руси (например, ритуальное битье морд по определенным дням) вполне часто практиковалось. Так снимали накопившиеся проблемы между социумом.

Холмогоров: Но это просто определенная внутренняя разрядка. Энгельгардт, которого я много и часто цитирую, очень четко рассказывает, насколько мужикам неприятен этот введенным по европейским образцам в 60-е годы XIX века суд, как они стараются его избежать, и что по большей части они решали этот вопрос так: договаривались и били того, кто поступал неправильно, причем битьем конфликт исчерпывается. Люди решают конфликт между собой. Вор отдает краденное и доплачивает еще что-то тому, кого он обокрал. Дело до суда не доводится.

Крылов: Мне кажется, что здесь скорее имеет место конфликт между традиционным адатом и судом. Во всех традиционных обществах процесс протекает так. Но отчасти может быть и в этом дело. Положение о том, что бессознательно нанесенная обида действительно отображает некую глубинную сущность, оно действительно есть. И Наташины рассуждения на эту тему абсолютно к месту. В свое время мы, Наташа это помнит, столкнулись с ситуацией, когда некий человек, втершись в доверие, начал вести себя некорректно. Пока мы его воспринимали как человека, ситуация казалась практически неразрешимой. Как только мы перестали воспринимать его действия, а именно выражение отношения, начали рассматривать данного товарища как машинку, которая ведома простыми рациональными соображениями (он это делает, потому что ему нужно то-то и то-то), тут же все стало чрезвычайно просто.

Наталья Холмогорова: Ты знаешь, может быть не совсем так. У меня, например, перелом случился, когда я перешла из русской модели в европейскую. Тогда я сказала себе: этот человек — злодей, он — интриган, он плетет интриги, он преследует коварные цели. Ну и прекрасно. Раз он так поступает, значит, и я буду так же.

Крылов: Ну да, значит, с ним можно поиграть в ту же игру. Единственное, что в игре он довольно слаб.

Холмогоров: Мы возвращаемся опять к Веберу. Все-таки целерациональная модель имитации поведения, как получается по-вашему, работает лучше.

Аверьянов: Я бы хотел отметить, что, на мой взгляд, большой ценный вклад в русскую культурологию, не только в конкретную тему тобой сделан при анализе именно понятия обиды. Я бы в данном случае хотел бы вернуться к этимологии, потому что ты только одну версию этимологии предложил.

Холмогоров: Это не этимология. Это псевдоэтимология. Придумал такую народную этимологию. Обида произошла от обделения. Это — то чувство, которое возникает, когда человека обделяют.

Аверьянов: Понятно. Я думаю, что, конечно, понятие это шире. Здесь сложная морфемная составляющая. Скорее всего, там корень «вид». Это значит, что я обхожу так или иначе взглядом, или обхожу в буквальном смысле кого-то или что-то.

Холмогоров: То есть это — отведение глаз?

Аверьянов: Ты очень четко уловил саму суть. Я думаю, что это ничто иное, как игнорирование. Это состояние, когда человек, вынужден игнорировать других людей. Это значит, в конечном счете, не толкаться и не мешать друг другу. Я, как русский, в твоем докладе, как и во всем другом, ищу, где там польза. Я вижу пользу в том, что, как правильно сказал Андрей Николаевич, разобщение сближает. Точнее, нужно найти то, что сближает и усиливает солидарность. Я думаю, что здесь заложены огромные скрытые резервы и возможности, потому что в искусстве молчания (не ругани друг с другом, не выяснения отношений) заложен большой потенциал.

Я думаю, что правы те демографы, историки, мыслители, которые полагают, что при нынешней модели застройки и распространенности жилища у нас рождаемость не может вырасти. Семья не может обрести органической формы. Я тоже так считаю, и дело даже не в культурных и религиозных установках. Этот аффект, этот инстинкт не толкаться, не мешать друг другу, не ругаться, а помолчать, тем самым понять друг друга, оказывается подавленным. Фрустрировано само ментальное ядро. А если устранить эти барьеры, то появятся многие другие культурные факторы, которые кажутся причинными. На самом деле, они не причинные. Мы сейчас живем в глубоко нормальных условиях. Трудно друг друга игнорировать. Кстати, насчет дороги, я бы сказал, поскольку сам уже с большим стажем водитель. Я не считаю, что мы перенимаем западную модель, особенно это касается не Москвы и не Питера, а других городов, регионов, где этот агрессивный стиль вообще не культивируется.

Холмогоров:То есть это чисто мегаполисное  явление.

Аверьянов: Это мегаполисное явление, причем оно отчасти было навязано, начиная с эпохи перестройки, когда очень резко вырос сегмент криминалитета. И он на дороге начал задавать свои правила игры, потому что еще в 80-е годы их было мало, их все рассматривали соответствующим образом. А когда их стало 10%, то они просто задали стиль.

Холмогоров: Ну и началась вся эта тема подстав. «Мужик, ты попал».

Венедиктов: Надо сказать, что в наше время правила игры задает именно Кавказ. Я тоже могу, как водитель с достаточно большим стажем, подтвердить, что это так. Именно машины с регионом 06 и т.д. задают правила игры сегодня. Это, как правило, хамское вождение, наплевательское отношение к пешеходам. Когда уже произошло ДДП на дороге, то правила резко меняются. Случаи, когда водители застрелили друг друга, достаточно экзотические, с учетом количества автомобилей. А когда происходит авария, за исключением криминальных элементов, люди довольно быстро успокаиваются и входят в ментальное русло и начинают договариваться. Поэтому, я думаю, что здесь нет острой вестернизации. В этом секторе его нет, я, думаю, это иллюзия. Наталья рассказывала про пример современный. Я могу привести более яркий. Это когда человек после того, как его кинули партнеры по бизнесу, к которым он относился с большой дружбой, попытался покончить жизнь самоубийством. Он выбрасывался из окна, но остался жив. Где-то спустя 10 лет они встретились с теми ребятами, которые после того, как кинули его, очень круто поднялись.  И они ему сказали: «Ну, как у тебя дела? Приходи, мы, если что поможем». Они молчали десять лет... Человек бросался из окна не потому, что он потерял долю, а потому, что он потерял веру в людей, в жизнь.

Ремизов: Мы так увлеклись обсуждением оскорблений и обид. Пока тема живая, я хочу напомнить, что Егор излагал концепцию в разрыве между базисом и надстройкой. Я не вижу идентического потенциала этой культурологически интересной концепции по объяснению исходной проблемы. Мне кажется, преодоление разрыва между узким базисом и широкой надстройкой в России не объясняется при помощи русского аффекта, если не брать эту тему распыления по территории, что все-таки не является способом решения проблемы,  а является проблемой.

Холмогоров: Я с помощью этого концепта пытаюсь объяснить сам факт спокойного и адекватного для самих себя занятия огромной территории не очень большим населением и неощущение этого как проблемы.

Ремизов: Я понимаю, это не есть решение исходной проблемы. Хотя, если мы вспомним, что Россия по пригодной к жизни территории является третьей страной, то и парадокс не будет таким большим.

Теперь тоже короткое замечание по поводу типов действия Вебера. Я не согласен в тобой в том, что ты пытаешься вознести методологическое действие на пьедестал, потому что аффективное действие — это не то действие, которое имеет побудительный мотив в каком-то аффекте. Это то действие, которое детерминировано аффектом непосредственно, то есть которое имеет причину, но не имеет цели. С этой точки зрения несколько пренебрежительное отношение к нему веберианцев вполне обосновано и справедливо. Фактически все действия имеют побудительные мотивы, но не имеют цели. Даже традиционные ценностно-рациональные действия имеют цели. Традиционное поддерживает определенный порядок космоса и универсума с помощью повторения того, что делали наши предки. А ценностно-рациональный фон достался человеку. Сохранить достоинство. Это тоже вполне отрефлексированная цель. И в традиционном, и в ценностно-рациональном, не говоря уже о целерациональном, вмонтирована идея субъекта. С помощью этих действий человек воспроизводит себя как субъекта, как кого-то, кто является центром действия. Что касается аффективного действия. Здесь я сошлюсь не только на Вебера, но и на Ницше. Он говорил очень точно, что элемент опосредования и есть суть воли. Несмотря на то, что Ницше у нас воспринимают как певца мощной непосредственности. Белокурые бестии, у которых играет кровь, которые все крушат на своем пути. Ницше в этом плане более западный, потому что он говорит, что суть воли, способность задерживать реакции — это способность следовать своим установкам. Это действительно западная черта, которая равнозначна философии субъекта. Быть субъектом — значит опосредовать свои действия, опосредовать свои реакции, точнее. Эти реакции являются действием.

Холмогоров: Смотри, обида — это довольно опосредованное действие.

Ремизов: Обида — это вообще не действие, это некое состояние, а мы говорим о действии. И еще один момент, который мне кажется важным. Когда вы говорили о проявлении обиды, о разных способах структурирования ситуации, я подумал о том, что обида — это отношение слишком личное, когда привносится в ролевые социальные отношения слишком много личного.  Обида — это очень личное явление. Дальше я перешел на следующий шаг и предположил, что зацикленность на оскорблении, восприятие социальных норм в парадигме ожидания ответа на них связано не с приватизацией отношения, не с привнесением в него личного, частного, а с ощущением того, что мы все время находимся на публичной арене. То есть противопоставление обиды и оскорбления есть противопоставление приватного и публичного. Обида есть восприятие мира как приватного космоса.

Оскорбление есть восприятие мира как публичного жизненного космоса. Действительно, если мы посмотрим на некую феноменологию оскорбления как некий ответ на него; всегда, когда эта тема актуализирована, является нервом ситуации, акты, участники ситуации воспринимают себя находящимися на арене. А нахождение на арене является сутью публичности. В этом смысле все связано со способностью к организации жизни полиса, связано с политичностью. Восприятие социальной сферы как публичной.

И здесь, конечно, мне тоже представляется обоснованной идея Крылова о том, что в каком-то смысле это восприятие мира нужно оценивать не как иноцивилизационное, а как свойственное просто более высоким социальным слоям. Потому что, так или иначе, мир низших слоев — это приватный мир биологического воспроизводства и личных знакомств. Мир высших слоев — это мир публичный. Поэтому по мере того, как мы воспринимаем мир как публичный, мы в большей степени помещаем себя на некой арене. Наше ощущение, что все происходит на исторической арене, очень серьезно влияет на сами действия. Это является признаком исторического мышления. Тогда как обида, в этом смысле, не историческое явление в приватной сфере.

Но, пожалуй, мне сложнее принять идею Крылова в том отношении, что необходимо исповедовать презумпцию сознательности. Я пытаюсь дать альтернативное толкование обиды. Если мы находимся на публичной арене, то сознательность или отсутствие сознательности действий не имеет никакого значения. Неважно, сознательно нанесена неприятность или бессознательно.

Холмогоров: Я, скорее, с тобой здесь соглашусь, нежели с Крыловым.

Ремизов: Этот аффект создает сама публичная арена. И, если нет публичной арены, тогда, действительно, нужно обижаться. Если мы живем на публичной арене, тогда не имеет значения, хотел или не хотел сделать гадость. Мы уже находимся на публичной арене, и все зрители это оценили. Соответственно, какое мне дело до твоих мотивов. И здесь я перехожу к другой теме Ницше. Когда он рассматривает презумпцию человека как морального субъекта и говорит о том, что в принципе в западной философии превалирует взгляд, согласно которому в морально ценном действии является его преднамеренность. Соответственно имена тесно связаны с намерением. И наоборот, заслуга — это, прежде всего, намерение. Ницше высказывает идею. Было бы интересно развить антропологию, в рамках которой наиболее морально ценные связывались бы с непреднамеренным в этих действиях. На мой взгляд, такая антропология также присутствует в западной культуре. Помимо Ницше, здесь можно сослаться на Гегеля, с его понятием трагической вины. Трагическая вина — это вина, возникающая независимо от того, что ты хотел. Ты находишься на арене, а следовательно, все твои действия приобретают определенный смысл, определенную семантику. То, что ты хотел, нас, честно говоря, не волнует. Это и есть трагическая вина. Это более высокий уровень понимания мира, чем уровень субъективистский. Остаются кантианцы с их гипертрофией морального намерения, гипертрофией концепции морального автономного субъекта.

Холмогоров: Пока все темы, поднятые Михаилом, живы, я хотел проиллюстрировать их частично. Во-первых, об аффективном действии и о том, есть ли в нем субъект или нет. На мой взгляд, субъект, если он есть, имеет цель. Эта цель может быть нами понята очень узко, но тем не менее она все-таки есть. Это цель самосохранения себя в ситуации.

Аффективное действие — это попытка ту проблему, которая дестабилизирует наше психофизиологическое состояние фактически до невозможности существовать. Это действие животного. Хотя многие другие формы тоже могут быть сведены к биологическому существованию, но будучи очень примитивным по своему биологическому фундаменту, само действие, основанное на аффекте, может быть очень и очень сложным, и, мало того, имеющим совершенно глобальные исторические последствия.

В качестве примера приведу факт, который обсуждался на прошлом семинаре об опричнине. На самом деле, история происхождения опричнины — это  классическая история о русской обиде, потому что сильный, очень серьезный конфликт такого эмоционального человека, как Иван Васильевич, с его окружением, с его двором, накапливался. Этому есть масса объективных причин, о который тогда очень хорошо говорил Фурсов. Там была масса духовных причин, о которых тогда говорил Виталий. Там были мирсистемные причины, о которых говорил я. Это все было, но в конечном счете преломлялось через сознание очень аффективного по своим проявлениям человека именно в форме обиды. И, заметь, что она была отработана в логике чисто русской обиды. Он взял и отделился. Он переехал на другой двор, поделил пополам государство. Но, при этом, это абсолютно аффективное действие. Достаточно почитать просто его тексты, чтобы понять. Там обида сочится из каждого слова. Он обижен буквально на все и буквально на всех. Если бы этого не было, то политическая картина той эпохи выглядела бы как-то по-другому.

Ремизов: Егор, я имел в виду, что аффективное действие отличается от целерационального не тем, что в основе одного лежит обида, а в основе другого — что-то другое. Цели могут быть любыми. Они могут быть абсолютно идиотскими, детерминированными чем угодно. В случае с Иваном Грозным, аффективно было действие, потому что целерационально после его обиды было бы уничтожить обидчиков. По аффективности опричнины его действия были полностью целерациональные и имели в своей основе абсолютно не рациональные, не аффективные мотивы.

Холмогоров: Тогда, может быть, я не очень четко изложил свою логику. По сути, мы спорим об одном и том же. Я имел в виду следующую схему.

У человека возникает очень сильный аффективный мотив, очень сильное аффективное переживание. В каких-то ситуациях он может сбросить его непосредственно, что называется, махнув рукой. Это то, как понимает Вебер аффективное действие. Но чаще всего он этого сделать не может. Чтобы вас еще больше не запутать, я не стал сюда приплетать Гумилева с его пассионарностью. Хотя именно пассионарность основывается на аффективной энергии, которая накапливается в социуме.

Он не может по тем или иным причинам сбросить этот аффект, и тогда он пытается найти его реализацию в форме тех или иных традиционных, привычных, подверженных либо бытовому ритуалу, либо ритуалу социальному, движений. Значительная часть этой энергии на этом этапе уже отсекается, потому что чаще всего традиционное ритуальное действие позволяет нам стряхнуть это напряжение.

А вот дальше уже, поскольку для меня вопрос соотношения цели и ценностно-рационального действия не очевиден, нарисуем пока стрелочки в две стороны. Когда этот вопрос для меня внутренне решится, я смогу ответить, что происходит дальше. А вот дальше он пытается сбросить эту энергию, либо поставив себе определенную цель, ее достигнув, либо поступив порядочно, то есть поступив, подчиняясь определенной ценностной парадигме. Либо мы поступаем справедливо, либо мы поступаем логично. Одно не исключает другого, но я думаю, развилка есть, и это достаточно очевидно.

На мой взгляд, целерациональное действие чаще всего аффективно заряжено. Мне здесь важно уйти от веберовской модели. Кажется, в методах социальных наук он просто предлагает судить о всяком действии как о целерациональном. Если наши объяснения не исчерпываются целерациональностью, то он говорит, что тогда нужно привлекать другие модели.  С моей точки зрения, о всяком действии нужно в какой-то мере судить как об аффективном. Если на уровне примитивного аффективного действия оно не разряжено, то в этом случае возникают более сложные формы его разрядки. Моя логика в этом. Я ни в коем случае не говорю, что аффективное действие, как его описывает Вебер, является более высокой формой действия.

Ремизов: Я тебя вполне понимаю, не отрицаю, что аффект может лежать в основе любых видов действия.

Холмогоров: Значит, я выразился ясно. Теперь вторая вещь относительно того, что оскорбление — публичное, а обида — приватная.

Я уже приводил пример, если не придерживаться всяких ревизионистских методов истории и русской литературы, то это первое масштабное обсуждение темы обиды в русской словесности. Это «Слово о полку Игореве», где есть такой очень загадочный и высоко мифологичный кусок: «Обида встала в силах Даждьбожьего внука, вступила девою на землю Троянову, взмахнула лебедиными крылами на синем море у Дона: прогнала времена счастливые».

То есть между Даждьбожьими внуками встала обида. Кстати, почему Даждьбожьи внуки. Это мое дальнее, возможно, абсурдное предположение. Это связано с тем, что Даждьбог в этой системе почти равен Одину. Сам Рюрик, если принимать версию о нем, как бы известном датском конунге. Он был представителем знаменитой династии  Скьёлдуингами, которая вела себя непосредственно от Одина.

Так вот, между Рюриковичами начались конфликты из-за раздела кому что принадлежит. Наши советские историки это описывали как феодальные конфликты, в то время как это были конфликты чисто семейные, потому что в эпоху «Слова о полку Игореве» до середины XIV века, когда в полной мере установились удельные разделения, существовала эта тема лествицы князей. То есть старший в роде занимает более старший стол, и, соответственно, все остальные распределяются в зависимости от старшинства столов. В XII веке, когда «Слово» создавалось, эта система еще работала в полной мере.

Фактически здесь ситуация, генерирующая эту обиду, описывается семейный конфликт по поводу распределения общей доли в семейном наследстве. Да, это огромная семья, но высшая русская аристократия очень долгие столетия воспринимала себя, как семья. То, чего никогда не было на Западе. Там было вторичное родство, устанавливаемое браками, но никакого первичного родства между представителями конкретных герцогств, графств не было в принципе. В этом смысле, если те осознавали свои владения, лены, как собственные или пытались по крайней мере строить их по парадигме собственности индивидуальной, малосемейной, то здесь все делилось именно в большой семье. Здесь даже социальная, политическая обида действительно существовала в приватной сфере.

Интересно, что порождение семейных или квазисемейных политических структур вообще является некой русской исторической константой. У нас постоянно оказываются вынесенными наверх какие-то социальные группы, которые связаны между собой совокупностью очень близких «гемайншафтных» социальных отношений. Потом эта модель по общей логике того, что поведение высших слоев усваивается постепенно всем обществом, тоже становится выстроенной по модели «гемайншафт», даже если это не предполагается исходными социальными условиями. Мы все равно плодим некое малое жизненное сообщество, малый жизненный мир. То, чего в Европе систематически не происходит. Там наоборот такие сообщества все более и более жестко оттесняются. Как быть с тем, что наши политические сообщества все равно в значительной степени приватны?

Ремизов: Егор, хотя здесь есть русская специфичность, именно у нас была передельная община на княжеском уровне, но все-таки тенденция воспринимать государство как частную собственность — это прежде всего феодальная тенденция, в равной степени присущая как русскому феодализму, так и европейскому. Если европейцы со своим феодализмом справились, то мы — до сих пор нет. На мой взгляд, наша задача состоит в том, чтобы наконец-то дофеодализироваться.

Виноградов:. Я чувствую, что сегодняшняя тема звучит так: «Русский аффект: научные основы и практическое применение». В основном были научные основы. Практическое применение немного осветили Максим и Вадим, по поводу кавказских автогонщиков. Я приведу два примера, которые позволят, подтвердить то, что сказал Михаил Витальевич. Я полностью согласен с его позицией. Два примера будут из царской жизни. Они очень хорошо говорят о приватности и публичности обиды и оскорбления.

Первый пример описан у князя Кропоткина и связан он с великим князем, который стал потом Александром III. Александр на офицерском собрании оскорбил офицера. Офицер — швед, который служил Александру II. Русский офицер шведской национальности сказал цесаревичу: «Я понимаю, что не могу вызвать Вас на дуэль, Вы особа королевской крови. Но если Вы не принесете мне извинения до 12 часов завтрашнего дня, то я застрелюсь». Великий князь, поскольку он считал, что это вообще мелочи, конечно, не принес извинения. Офицер застрелился. Это было публично. Кстати, Александр II потребовал, чтобы цесаревич шел за гробом от начала и до похорон. Более трех километров. Шел пешком, естественно, с непокрытой головой. Как описывает Кропоткин, моментально образовалась зона отчуждения офицерства от цесаревича. Очевидно, это было воспринято ими внутри как обида.

Второй пример я вам приведу из жизни господина Витте, опять же с этим же царем. Когда Витте был начальником перегона, он назначил ограничение скорости поезда. Известная катастрофа. Когда Александр узнал об этом ограничении, он разразился серьезной бранью. Что это было: обида или оскорбление, давайте будем разбираться. Александр сказал, что не собирается никого слушать и погнал так, как ему хотелось. В итоге произошла известная авария, погибли люди. Он сам держал крышу вагона, надорвался. После этого он назначил Витте министром путей сообщения. Он признал, что нанес внутреннюю обиду. Я хочу сказать, Михаил Витальевич, что при всем согласии с вами, элемент ментальности есть где-то. Егор настаивал на ментальности, и я не акцентирую. Потому что я говорю о второй части, не о научных основах, так как я в этом не специалист, а я говорю о практике. Теперь то, с чем я не могу согласиться. Опричнина имела более высокую цель, нежели обиду, иначе за государство российское обидно. Понятно, что там стояла цель создания самодержавия, укрепления государства, а бояре и противники этому мешали. Но когда я прочитал, что Ельцин так долго обижался, что его семью раскулачили, и развалил страну вообще. Или Горбачев с детства был настроен против партии советской власти, что это может быть, но не должно являться ключевым фактором в принятии решений. Я хочу сказать, что обида государственного деятеля не может являться доминирующим фактором кардинальных изменений в государстве. 

Насчет футурополисов Максима Калашникова и обиды. Все-таки хочу вам сказать, то, что мы говорим о неперспективных деревнях — это модная тема. Но я вам приведу пример из хроники текущих событий. За последние 7-8 лет в России ликвидировано более 8000 малокомплектных сельских школ. Мотивация проста. Там, где пошло нормативно-подушевое финансирование,  малокомплектные школы были не выживаемы в этих условиях. Сколько я ни боролся против этого, ни говорил, что именно в малокомплектных сельский школах, где учитель ближе к ученику, а ученик ближе к земле, как раз сохранится национальная культура, национальные традиции в большей степени, чем в школе, в которой больше 1000 человек. Это первое.

Во-вторых, деревни погибнут. Сейчас уже ликвидировано более 8000 сельских школ и процесс этот идет. Они придумали благоглупости со школьным автобусом: в –40° пазик возит детей, у которых разное количество уроков. Первоклассники вынуждены болтаться, ждать, пока у старшеклассников закончатся уроки. Дурдом неописуемый. Какой оптимальный объем развития того, о чем сказал Андрей Николаевич Савельев, жилищ русского человека, чтобы не было потенциальной ямы.

Какой должен быть предельный размер поселения, когда они, как однополярные атомы, находятся  предельно близко, но не отталкиваются. Давайте вспомним хутора, станицы и деревни. Хуторское хозяйство в коренной России не очень сильно прижилось, в отличие от Прибалтики и Кубани, в которых были хутора. А в России не прижилось. Мне в начале 90-х годов приходилось в Америке наблюдать такую парадоксальную ситуацию.

В 1993 году наша группа из 10 ректоров России своими глазами увидела Америку. Скажу прямо, меня не многое там поразило. Хотя, конечно, оснащенность вузов, научных центров гораздо лучше. Где-то совершенно в южном захолустье, штат Миссисипи, 3 университета выиграли гранд по ic-id 120 млн долларов. Они проводили интернет для фермерских детей. Я спросил, сколько стоит провести интернет к одной ферме, чтобы дети могли учиться. Их до этого свозили, как и у нас, в интернаты. Стоимость — до 500 тысяч долларов.  Я участвовал в проведении лекции для этих детей. Дело в том, что 3 этих университета читали лекции online. И это в начале 90-х! Я видел сам, как на полиэкране ребенок задает вопрос, остальные слушают, отвечают, то есть идет процесс. Уже тогда были вложены деньги, чтобы вот этих одиночек из фермерских хозяйств не свозили. Вопрос организации общества, и вопрос, какое расстояние должно быть, чтобы было притяжение, но не было отталкивания, действительно философский и практический.

Поскольку еще идет разработка, непонятно, является ли аффект феодальным или национальным явлением. Как на прошлом семинаре девушка говорила: «Вот мы замутим и создадим социальные сети». Я хочу сказать, что нахожусь в полном восторге от того, что Егор поднял саму проблему.

Я бы хотел возразить Венедиктову по поводу лиц кавказской национальности. Я на дорогах больше, чем многие из вас живут, 39 лет. При этом я объездил всю нашу великую советскую страну, потому что я и ездил много. В чем отличие дорог той давности и нынешней. Тогда было страшно много аварий. Тогда можно было поставить палатку у любого озера и переночевать. Ничего не случилось бы. Тогда можно всегда было остановить машину и попросить бензина, попросить помощи, и всегда останавливались. На дорогах современных этого не сделаешь. На дорогах этой реальности, абсолютно нагло, зачастую не только кавказцы ведут себя буйно. Нужно отметить, что там номера не только 06. На Кавказе все обгоняют на гране фола, но там все ездят примерно так, как наши чиновники. Здесь, в России, они все считают себя спецсубъектами относительно тех водителей, которые водят нормально. От того феодального общинного в Россию приносится не только разделение, но и эгоизм каждого. Может быть, он ведет к благосостоянию всех, но разрушив в основе ментальность, он мало что может дать. Безусловно, нужно брать все лучшее у Запада, но не нужно поклоняться безгранично. То ли взять технологию оборудования и сделать страну, то ли привить себе еще и ментальность, культуру. Здесь должна быть вами, Аверьяновым, Холмогоровым, Ремизовым и всеми остальными, должна быть проведена грань, где нужно сохранить самость, а что перенять, что бы не потерять эту самость.

Холмогоров: Коллеги, на самом деле, про водителей с Кавказа. Я как-то два месяца жил в Ереване. Да, они гоняют там на страшной скорости, но они среди своих. При этом все гоняют. Если столкнутся эти две развалюхи, то они выскочат, немного покричат друг на друга и дальше разъедутся. Проблема возникает именно при перекрывании двух кодов. Сами для себя они ездят в очень рациональной модели. Попробуйте по горному городу поездить по-другому. Попробуйте покататься в маршрутках, в которые люди набиваются, как селедки, но там никто друг друга не толкает. Искусство не толкаться при иррациональности и скученности располагается на уровне координации движений, визуальной, координации нервных центров и т.д.

Аверьянов: В Дели вообще нет такого понятия, как лево- или правостороннее движение. Там водитель вырабатывает абсолютное свойство динамического консерватизма. 

Холмогоров: Если подумать, то я могу сказать, в чем проблема. По моему опыту, как я заметил, поведение русских на дорогах. Мы знаем, в общем, знаем правила. Существует некоторое согласие по поводу того, где, когда и как можно нарушать эти правила. Две вещи. Первое: тот, кто будет ездить по правилам всегда, обязательно попадет в аварию. Второе: тот, кто не знает правил, он либо попадет в аварию, либо ее создаст. Здесь наблюдается очень интересное формирование традиционных внезаконных механизмов, основанных на законодательной базе. На основе определенных правил мы договариваемся о степени их условности и о том, как и где мы их нарушаем. Пойди разберись. Тот, кто действует строго по правилам, выглядит абсолютным социопатом, но тот, кто правил не знает или не знает, где именно их можно нарушать, тоже выглядит абсолютным социопатом.

Виноградов: Я могу сказать, что тема аффекта очень глубокая. Егор, мне кажется, что нужно еще обязательно подключить к разговору специалистов по социальной психологии, может быть, даже психиатрии. Я всегда в науке опасался ситуации, когда притягивают факты. В той области, которой я занимаюсь, зачастую злоупотребляют статистикой, теорией вероятности. Считают, что обработав большой массив, сделав распределения и вычисления, то здесь они поймали Бога за бороду. У людей, которые по-взрослому этим занимают данный метод — просто прием.

Аверьянов: Известно, что гуманитарные науки двигают не строгие систематизаторы и формалисты, а люди интуитивные. Егор сразу же согласился, что это флогистон, а не торсион. Это мужественная позиция, согласитесь.

Холмогоров: Как раз это — моя принципиальная позиция. Очень важно, придумав некую идею, концепцию и так далее, не оказаться ее собственным пленником.

Ремизов: Многие ученые придумали что-нибудь в молодости, и всю жизнь работают над этим.

Холмогоров: Я, в этом смысле, не очень хороший ученый, я не могу быть таким мономаном. Определенная концепция выполнила свою эвристическую задачу и позволила охватить круг понятий. Скажем, например, идея этого русского аффекта пришла ко мне еще несколько лет назад, а пониманием механизмов обиды она достроилась совсем недавно. Эта теория тоже развивается, она куда-то движется.

 

Иллюстрации Яны Романовой

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 4.7 (14 голосов)
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Очень интересно и глубоко. Вот только ... куча мелких ошибок, похоже текст сканировался с бумаги или в большой спешке печатался. 

[ответить]

Да уж... глубоко копали! Да только ничего не выкопали. Потому что исходная концепция беспереспективная. Это все равно что рассуждать типа: "русский вырастил огурцы хорошие, а немец сплел корзину крепкую". И что? Можно на этих фактах утверждать что русские не плетут корзин, а немцы не ростят огурцы? Собеседники просто рассуждали о явлениях разных уровнях. Обида может быть и у немца, а русского можно оскорбить. И тогда вся дискуссия идет в помойное ведро, не смотря на все остроумие. 

[ответить]

Верное направление в другом... Если уж так хочется понять своеобразия русских, нужно копать не в их рефлекторных дугах и форме черепа, а в их традициях, морали, культурных стереотипах. Но и там скрыто не много. Главная фишка - социальный алгоритм, национальная идея. То что всех объединяет. Человека можно рассматривать по аналогии с компьютером в парадигме (железо-софт). Причем самой существенной частью является софт. Можно в самый паршивый нотебук загрузить интереснейшую книгу, которую будешь читать и не сможешь оторваться. А можно на самый навороченный комп поставить бессмысленный бред. 

[ответить]

Не менее глубоко, но еще более не о чем.

Раз, два, три ... флогистон :)

[ответить]

+1

Единственный здравый человек во всей этой дискуссии - Крылов, который тактично приводил примеры, развенчивающие саму постановку вопроса. Вообще, столь скрупулезное самокопание ни к чему хорошему привести не может.

[ответить]

Я бы не сказал, что Крылов именно развенчивает саму постановку вопроса. Но определённо он развенчивает попытку протащить идею "русские не европейцы". Крылов, как я понимаю, стоит на позиции "Европа - это всего лишь технология", т.е. действовать по-европейски это всего лишь вопрос научения и освоения технологий.

Самокопание привести как раз может, надо только правильно самокопать. Вот Крылов правильно самокопает :)

Понятно, освоение европейскости русскими совсем не нужно самой Европе, ибо сокращает эксплуатируемую базу. Так же оно не нужно малокомпетентной вертикальке здесь в РФ, ибо мешает чмошникам и хамам пановать. Они скорее поддержат любые обоснования исконной русской особости, любви к плётке и репрессиям, неприятия демократии и прав человека, неодолимой тяги к холокосут и ядерной войне.

[ответить]

В принципе, согласен.

[ответить]

Попытка Холмогорова упростить выводы теории цивилизаций, подать их конечный вывод в форме детализованой типовой реакции может только приветствоваться. Однако, насколько можно судить, она не очень продуктивна. Если Ремизов и Крылов не понимали, что в человеческой психике существует слой, расположенный под сознанием, который заставляет действовать людей определённым образом вопреки давлению инстинкта самосохранения, то они продолжают этого не понимать. Для них всё начинается и заканчивается в сфере сознания, они никак не опустятся на уровень познания общества более глубокий, чем социология. Они не способны осилить более глубокий уровень теории. И люди с таким поверхностными представлениями о человеческой природе, которые открыто игнорируют самый мощный и глубокий уровень человеческой психики позволяют себе чему то обучать людей.

[ответить]

В отличии от многих ваших комментариев с которыми я не согласен - это замечание про Крылова образно говоря речь "не мальчика, но мужа". Очень тонко и культурно подмечено, я бы выразился гораздо грубее.

[ответить]

Т.е. получается, русский бежит от контакта, в то время как европейцы даже ссору превратили в повод для контакта. Оскорбившись, европеец вынужден внимательно приглядеться к оскорбителю, изучить его, найти способ адекватно оскорбить его в ответ. В результате каждая ссора приводит к взаимному изучению сторонами друг друга, росту взаимопонимания в обществе и даже может превратиться в констуктивные отношения по окончании конфликта.

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...