Полтава: русское воскресенье (часть 1. Контекст)

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

Поздравляю, друг мой, вам сим днем — русским нашим воскресеньем.
Петр I — Екатерине
27 июня 1719 г.

То, что празднование в России 300-летия Полтавской баталии на должном государственном уровне не было подготовлено, то, что вообще какие-то телодвижения начались всего за пару месяцев до юбилея — и это несмотря на предупреждения (в том числе и автора этих строк) о непростительности такого невнимания, — это, конечно, факт страшного национального позора. Ведь речь идет не просто о юбилее победоносной битвы, каковых в русской истории наберется немало, — речь идет о дне рождения русского великодержавия. Дне, когда Россия обрела свое место в мире, сохраняющееся, несмотря на многочисленные социальные, политические и культурные пертрубации, и по сей день.

Несомненно, сегодня русское великодержавие находится не в лучшем состоянии и, может быть, определенная стеснительность российских властителей связана как раз с тем, что они ощущают себя недостойными петровских побед. Но, тем не менее, в той степени, в которой современная Россия решается требовать считаться со своими притязаниями, уважать наши интересы (пусть даже если речь идет о каких-нибудь газовых конфликтах); требовать себе какого-то места в мире, — все равно она апеллирует именно к тому месту в мировой политике, на которое поставил Россию Петр Великий 27 июня 1709 года на поле под маленьким малороссийским городком Полтавой. Все прочие акты русского самоутверждения в военно-политической истории, включая и самый выдающийся — Победу в Великой Отечественной войне, — были ничем иным, как упрочением, подтверждением на новом военно-технологическом и идеологическом фундаменте последствий «полтавской виктории».

Мы и по сей день несем на своих плечах и высокую честь, и великую привилегию, и, во многом, тяжкое бремя полтавских победителей. И тем более непростительно то исключительное невнимание (или того хуже — поверхностное внимание), которое уделяется в нашем историческом сознании как самой Полтавской битве, так и ее историческому смыслу и контексту. Худо-бедно знающий историю удара Александра Невского по «свинье» (в школьном изложении, впрочем, не соответствующую реальному ходу событий), историю удара засадного полка, драму отступления к Москве, обороны Багратионовых флешей и батареи Раевского, Тарутинского маневра и параллельного преследования, знающий в общих чертах основные сражения Великой Отечественной, — российский школьник ничего не знает о Полтаве кроме хрестоматийного «Ура! Мы ломим, гнутся шведы!»

Кстати сказать, за крики «ура!» во время Полтавской баталии солдатам пришлось бы поплатиться жизнью — Петр считал боевые кличи варварством, мешающим управлению боем: «1. Чтобы все, а наипаче офицеры, смотрели того, чтоб отнюдь крику не было во время бою (и всегда), но тихо, и никто, кроме офицеров, в то время говорить не должен под наказанием смерти, а ежели в которой роте, или полку, учинится крик, то без всякого милосердия тех рот офицеры будут повешены. А офицерам такая дается власть, ежели который солдат или драгун закричит, тотчас заколоть до смерти, понеже в сем дело все состоит» («Инструкция как вести себя в сражении солдатам и в особенности офицерам», 1706).

Что делал Карл XII под заштатной Полтавой? Почему он там оказался? Почему его разгром произвел на Европу впечатление шока, который не мог улечься сто лет, вплоть до разгрома Наполеона? Как и за счет чего была одержана победа над первой армией тогдашней Европы? Лень, нелюбопытство, национальное самоедство и привычный взгляд на петровскую эпоху как на время слепого подражательства иностранцам, привели к тому, что даже образованные и патриотичные русские зачастую не знают ответов на эти вопросы. А незнание порождает и совершенно ложное представление и о роли тех или иных действующих лиц, в частности повторение европейских похвал Карлу XII как полководцу и откровенный скептицизм по отношению к Петру I, который, якобы, просто обманул Карла и задавил его числом. Даже от очень умных русских людей, таких как Николай Яковлевич Данилевский, можно было услышать следующие оценки: «хотя Петр Великий, без сомнения, бесконечно превосходил Карла как государь и политический деятель вообще, много уступал ему, однако же, в военных дарованиях».

За подобной мнимой «справедливостью» к Петру и Карлу, которая не редкость в русской публицистике и историографии, скрывается, на самом деле, большая ложь. Военный гений Петра Великого, гениального стратега и создателя русского национального военного искусства, уравнивается с военными талантами короля Карла XII, которые были талантами хорошего штыкового генерала. Однако если мерить военное искусство этой меркой, то вполне ровней Карлу был Александр Данилович Меншиков, стремительный, решительный, находчивый полководец — мастер первого удара и решительной атаки, показавший свой талант и под Калишем, и у стен Батурина, и в самом Полтавском сражении, где он стремился разбить Карла вполне «по-карловски», в авангардном сражении у редутов и, возможно, преуспел бы, если бы у Петра не было на сей счет другого плана.

Полтава не была лишь успехом в борьбе «политика» Петра с «военным» Карлом. Полтавская баталия была прежде всего шедевром русского военного искусства, одним из сражений, самых совершенных и по подготовке, и по замыслу, и по исполнению — не только в русской, но и в мировой истории. При этом Полтава была сражением, которое действительно изменило не только ход войны, но и геополитический расклад сил в мире на многие столетия. Автором этого шедевра был русский царь Петр I, показавший себя в нем как гениальный полководец и новатор в воинском деле. Исполнителем — созданная Петром национальная русская армия, на многие столетия ставшая привилегированным выразителем русского национального духа.

Впрочем, обо всем по порядку — от общего к частному.

Две системы

Чтобы понять, что вообще происходило в первой четверти XVIII века в полях, лесах и на болотах Восточной Европы, необходимо выяснить положение участников конфликта, так сказать, на историческом «глобусе» — с большой высоты.

XVI–XVIII века были эпохой становления европейской капиталистической мир-системы — колониальная и полуколониальная экспансия европейских государств протягивалась во все уголки тогдашнего мира — давно уже была покорена Америка южная и еще сохраняла покорность северная, европейцы, расстреляв из своих пушек арабские корабли, прочно контролировали торговлю в Индийском океане, и в частности потоки пряностей, вовсю шло подчинение Индии власти Ост-Индской компании, был усеян европейскими факториями берег Африки, начиналось проникновение в Китай... Всюду, куда приходили европейцы, их золото и серебро действовали на местные политические структуры как серная кислота — те разжижались и распадались, так что спустя недолгое время колонизаторы устанавливали если не формальный, то фактический контроль над некогда могущественными империями. Для большинства регионов, подвергавшихся интенсивному освоению английскими, голландскими, французскими, испанскими и португальскими торговцами нормой были а) разорение местного крупного купечества, б) ликвидация каких-либо попыток вести морскую торговлю с его стороны, в) изгнание конкурентов, г) создание фортов и введение войск.

Некогда огромный и непостижимый мир оказывался не более чем периферией европейской капиталистической системы, исправно снабжающей голландских биржевиков, воротил лондонского Сити и французских откупщиков сырьем, рабами, редкостями и всем, что только необходимо было для укрепления власти золота в мировом масштабе.

В этой картине разложения старого мира и краха региональных мир-систем перед лицом глобальной было всего несколько исключений. В отдельных регионах, столкнувшихся с европейцами, их экономическим влиянием и их методами произошло не разжижение местных политических организаций, а напротив — их укрепление и отстраивание для самозащиты от давления чужаков. В то время как на островах Юго-Восточной Азии, превратившихся в плантации специй, местная цивилизация просто рухнула, в континентальной ЮВА, напротив, произошло усиление государств. Из множества мелких политий выросло четыре крупных государства — Бирма, Сиам-Таиланд и два Вьетнама, в которых происходят процессы, аналогичные тем, которые происходят и в европейских государствах — территориальная консолидация, увеличение административной эффективности, создание новых форм легитимности, этно-культурная гомогенизация. Лишь в конце XIX века колонизаторам удалось покорить Вьетнам и Бирму, Таиланд формальной независимости так никогда и не потерял. Аналогичные процессы с еще большим успехом происходили и в Японии — столкнувшись с голландским и португальским купечеством, огнестрельным оружием и проповедью католичества, Япония выдала в качестве ответа политическое сплочение, консолидацию государства на принципах изоляционизма и синтоизма, а в конце XIX века сумела стремительно открыться, провести реформы и встать в ряд великих держав.

Однако самым громким исключением из правила порабощения перифирийных цивилизаций европейской капиталистической системой стала, несомненно, Россия. Реализовать в ней программу разорения местного купечества и навязывания торговой зависимости, деконструкции местной государственности и введения военной оккупации оказалось невозможно. Хотя европейцы честно пытались, стараясь вписаться и в перипетии опричнины, и в события русской смуты, пытаясь навязывать неравноправные договоры и подрывать русскую торговлю. На пути европейских манипуляций встало русское самодержавное государство, нашедшее в контакте с Европой способ своего усиления.

Россия в этот период сама была молодой, интенсивно развивающейся мир-системой, фактически «однолетком» европейской. Однако если Европа развивалась как мир-экономика, то Россия — как мир-империя, покорявшая огромные пространства Евразии, используя стратегическое преимущество русских над другими народами региона — умение быстро передвигаться по рекам. Столкновение России и Европы в XV–XVI веках «лицом к лицу» изумило обоих участников. Европейцы обнаружили к востоку от себя невероятно богатую сырьем землю, к тому же сулящую огромные транзитные возможности в сношениях с Востоком минуя Турцию, но взять эту землю не только голыми руками, но и отрядами конкистадоров было нельзя — там существовало мощное, единодержавное государство с сильной и непрерывно совершенствующейся военной организацией. Русские обнаружили на западе не своих агрессивных, кичливых, но, в сущности, туповатых и не способных к созданию сильных государств соседей, а стоящую за соседями мощную, развитую, опережающую Россию в военном деле цивилизацию, при этом крайне заинтересованную в ведении торговых дел с Россией, но... к невыгоде для России.

Решение русских государей было единственно логичным — поняв, что европейцы заинтересованы прежде всего в экономических контактах, они решили максимально монополизировать эти контакты, как вовне, так и внутри страны. Иван III уничтожил ганзейский двор в Новгороде, сосредоточив всю торговлю европейцев с Россией под контролем русского государства — для этих же целей он первым начал формировать российско-датский союз, союз территориальных государей против экстерриториальной купеческой корпорации. Иван IV, после появления на русском Севере англичан, значительно заинтересованных в русском сырье, предпринял отчаянную, но провалившуюся попытку вооруженной силой перехватить основные экспортные направления в Прибалтике. Ливонская война ему не удалась, как в силу субъективных факторов (нежелания и неумения минимально стравить конкурентов между собой), так и в силу объективной незаинтересованности Англии в получении Россией прямого выхода на Балтику, каковой подрывал английский монополизм в сношениях с Россией. Используя раскинутую к тому моменту по России агентурную сеть, англичане пытались манипулировать и личностью своего «английского царя», и действиями опричников (громивших при захвате Новгорода и рейде на Нарву прежде всего товары русских купцов). Однако после смерти «английского царя» привилегированным отношениям Альбиона с Россией был положен конец — правительство Федора Иоанновича решительно отказало посольству Флетчера в особых правах на торговлю в России.

Степень участия разных европейских сил в подготовке и возникновении русской Смуты еще предстоит оценить, но общий вектор тогдашних событий был очевиден — расчленение России и превращение её в периферию европейских периферий, Польши и Швеции. Проект этот провалился — русская государственность оказалась намного сильнее, чем ее непосредственные противники и их дальние покровители. Особенно подкачала Польша, она не только не сумела выполнить миссию по ликвидации России, но и существенно надорвалась на восточной авантюре. И это было вполне предсказуемо — разлагающее влияние «капиталистического перераспределения» особенно разрушительно воздействовало именно на Польшу — зерновой экспорт, кормивший едва ли не половину Европы, усиливал польскую шляхту и магнатов за счет, с одной стороны, обнищания холопов, с другой — за счет окончательного упадка королевской власти. В середине XVII столетия Польша пережила настоящий политический крах, когда восстание Богдана Хмельницкого оторвало от нее пол-Украины, а шведский «потоп» едва не уничтожил государственность полностью. О Швеции мы еще скажем, а пока обратим внимание на тот факт, как воздействовала на Польшу её периферийность, и от какой участи уберегла Россию политика русских государей.

Вместо подчинения России европейским экономическим процессам русское правительство при Романовых, как и при Рюриковичах, продолжало политику военной, политической и социальной консолидации своей державы. Никаких вольностей в обращении с местным населением или с конкурентами европейцы позволить себе не могли: «В России... — как совершенно справедливо отмечает И.М. Кулишер, — все зависело от благоволения и согласия правительства. Только на пути туда, на море, можно было производить нападения на суда конкурентов, но в пределах страны приходилось скрепя сердце мириться со всеми нарушителями монополии, ограничиваясь распространением про них ложных слухов и наветов, называя шпионами польского короля и т.п.»

В 1649 году царь Алексей Михайлович больнее, чем кто-либо в Европе наказал англичан за казнь Карла I, попросту приказав выслать из России всех английских торговых людей: «а ныне ... всею землею учинили большое злое дело, государя своего, Карлуса короля, убили до смерти ... и за такое злое дело в московском государстве вам быть не довелось». У него было тем больше оснований это сделать, что московское восстание 1648 года могло казаться ему инспирированным иноземными бунтовщиками (впрочем, кто знает, не был ли царь в этом прав). Для Британии, чье экономическое место в Европе в XVI–XVII веках было очень сильно связано с русской торговлей, это было, конечно, колоссальным ударом. Еще в начале XVIII (!!!) века голландец Корнелий де Бруин желчно замечал: «Если бы на каждые 10 судов, которые отправляются из Англии в Московию, хотя бы два корабля шли в Америку, они открыли бы новые гораздо большие возможности. Но даже этого они не делают. Все англичане так увлечены торговлей с Востоком, что тратят на Москву все свои силы, энергию и капиталы». Не забудем, впрочем, что это пишет голландец, то есть прямой конкурент англичан — Голландия, получившая преференции на русском рынке после изгнания англичан, конечно, не была заинтересована в возвращении туда своих соперников и предпочла бы, чтобы те торговали где-то в другом месте. Так или иначе, разрыв с Россией в 1649 году стал мощным ударом по британской торговле и, как знать, не был ли он причиной как начала Кромвелем политики «навигационных актов» (надо было теснить конкурентов на других рынках), так и сравнительно скорой и сравнительно легкой реставрации монархии Стюартов.

Так или иначе, русскому самодержавию в XV–XVII веках удалось отстроить совершенно уникальный вариант взаимоотношений между европейской и русской мир-системами, между мир-экономикой и мир-империей. Россия не вошла в качестве периферии в европейскую мир-систему, как это сделала, к примеру, Польша, — и не испытала связанного с этим разжижения политической организации и культурной идентичности. С другой стороны, Россия и не замкнулась на себя, не изолировалась от европейской системы, поддерживая достаточно выгодные для нее экономические контакты.

В логике мир-системного анализа положение России выглядит явным парадоксом: «Русская торговля в XVI веке представляет собой парадоксальное явление, — отмечает Борис Кагарлицкий. — С одной стороны, положительное сальдо, постоянный приток звонкой монеты. Иными словами, Россия выигрывала от мировой торговли, обеспечивая накопление капитала. А с другой стороны, структура торговли явно периферийная... Россия вывозит сырье и ввозит технологии...». Этот парадокс вполне объясним — Россия была не периферией мир-системы, а альтернативной и географически и структурно мир-системой, охватившей огромный регион. В зоне контактов двух систем русской власти сформировался особый тип взаимодействия двух систем, носивший не периферийный характер.

«По видимому, существует иной, не "мир-системный" (по крайней мере в валлерстайновском смысле слова) тип взаимодействия между раннекапиталистической ("раннесовременной") Европой и неевропейскими обществами, требующий адекватной концептуализации, — отмечает А.И. Фурсов. — Суть его заключается в том, что он формируется не как комплекс отношений внутри некоей системы, а как комплекс отношений между системами прежде всего на торговом и военном уровнях. В результате развитие взаимодействующих обществ идет не в диаметрально противоположных направлениях, а в одном ("системный параллелизм", изоморфизм)». Другими словами, вместо того, чтобы войти в русскую экономику и социальный порядок и ликвидировать их, подчинив европейским, в России торговая экспансия европейцев привела к мутации русского социального организма в прямо противоположном направлении — к повышению военной сопротивляемости, воспроизведению хотя бы внешних европейских порядков, к законопачиванию всех «щелей», с помощью которых европейское воздействие могло бы расшатать русский суверенитет.

Русская контр-система и петровские реформы

Вместо перефериизации России в рамках европейской мир-системы русские создали контр-систему, которая, если так можно выразиться, паразитировала на европейском паразитировании на России. Впрочем, не только на России — становящаяся европейская мир-экономика ослабляла свою периферию, «освобождая» её от лишних политических функций и от лишней экономической независимости, функционализируя её под потребности ядра. Однако рядом с европейской мир-экономикой синхронно становилась русская мир-империя, для которой восточная периферия Европы была и её собственной западной периферией. Ослабляемые Европой периферийные регионы как спелые гроздья сваливались в руки России, так что к XIX веку лимитрофное пространство к западу от России попросту исчезло. Между двумя мир-системами обозначилось весьма парадоксальное сотрудничество в управлении лимитрофным поясом. Сотрудничество, которое оказалось, в конечном счете, взаимопродуктивным, попадавшие в русский имперский оборот земли не выпадали из капиталистической экономики. Именно на таком двойном ходе, в жерновах между двумя системами пострадала, к примеру, старая соперница России — Польша.

Для России были характерны все те же процессы, что и для других обществ, попытавшихся на тот или иной лад «среагировать» на европейский вызов. Основными элементами «контр-системной» трансформации являются политическая интеграция и централизация государства, военно-техническая революция, «вытягивание» торговой активности к прибрежным районам, национальная и культурная гомогенизация. Этой формулой практически исчерпывающе описываются и объясняются основные элементы петровских реформ — создание жесткой сверхцентрализованной военной монархии, формирование современной армии европейского образца, всего за несколько десятилетий прошедшей путь от потешных полков к статусу самой беспособной военной силы Европы, строительство Санкт-Петербурга и перенос туда государственного центра, и, наконец, культурная реформа.

С культурной реформой Петра дело обстоит интересней всего — с эпохи славянофилов принято подвергать её ожесточенной критике. И это в значительной степени справедливо — брадобритие и обрезание платья, табакокурение и грудеоголение представляются совершенно избыточным и разрушительным для русского общества реформированием, отчуждением русской нации от самой себя, произведенной царем кощунником и едва ли не масоном.

Однако ядром петровской культурной реформы был не «Всешутейший собор», а создание системы образования и гражданского книгопечатания, то есть инструментов не только модернизации, но и культурной гомогенизации русского общества. Насколько успешной была эта часть реформы, показывает пример мальчика из Холмогор — Ломоносова. «Вратами учености» для него служат петровская «Арифметика» Магницкого и допетровская «Грамматика» Смотрицкого, образование он получает в допетровской Славяно-греко-латинской академии и Петровской Академии Наук. В этой области, как и во многих других, Петр продолжил уже стихийно сложившиеся к его времени исторические тенденции, однако, если так можно выразиться, поставил «на поток» штучное производство и свернул его с гуманитарных на технические рельсы.

Вторым существенным моментом петровской вестернизации был ее государственный и принудительный характер. Эту её форму невозможно понять без того, чтобы учесть, — добровольная вестернизация в других регионах мира, «встретившихся» с Западом, стала инструментом социального распада и деконструкции, «соблазненность» Европой стала каналом коррупции и предательства национальных интересов — нашему современнику далеко не надо ходить за примерами, когда на наших глазах советская элита продала великую державу за джинсы, жвачку и видеомагнитофоны. Европейничанья и в России было вполне достаточно, причем ведущего к откровенному или прикровенному предательству. И насильственная, палочная вестернизация оказалась, как ни парадоксально, наиболее удобным предохранителем против вестернизации настоящей, сущностной. Сбривая бороду в угоду власти дворянин или купец демонстрировал лояльность русской государственной системе. Сопротивляясь брадобритию — все дальше отдалялся от Европы. Сделав правительство «первым европейцем» в России, Петр практически на полтора столетия гарантированно избавил  страну от появления «вторых» и «третьих» европейцев, а когда они появились, то нанесенный ими вред был лучшим доказательством опасности их более раннего появления.

Впрочем, цена, заплаченная Россией за контр-системное отстраивание, позволившее сохранить суверенитет и военную независимость от Европы, была заплачена довольно жестокая. России по сути пришлось заморозить свое внутреннее, имманентное развитие, связанное с освоением «своего Востока» (выражение светлой памяти В.Л. Цымбурского). Основным инструментом поддержания военной и экономической мощи государства и правящего класса было крепостное право, введенное прежде всего для предотвращения массовой и спонтанной миграции русских на новозавоеванные земли. Приходилось выбирать — либо сохранение повышенной спонтанной мобильности населения и перспективное освоение огромной территории, практически бесконечной ресурсной кладовой, либо максимально жесткая фиксация этого населения на одном месте и организация с его помощью сопротивления вторжению с Запада.

Почти все русские правители после Петра делали однозначный выбор в пользу второго пути. Выбор делался скрепя сердце — Восток манил и самого Петра (Каспийский поход, экспедиции Бековича-Черкасского и Беринга) и его преемников. Однако мужества на то, чтобы «отпустить» русских в вольное движение им явно не хватало. Передвигать русских по карте Евразии русская империя предпочитала упакованными в правильные полки и батальоны, причем с Востока на Запад их двигали намного чаще, чем с Запада на Восток. Трудно сказать — точно ли это было ошибкой. Очевидно лишь то, что это было дорогой платой, которую государство Российское платило за довольно уникальное контр-системное положение на стыке с Европой.

Северная Война — с кем и за что?

Итак мы определили мир-системное положение России в начале XVIII века — сильная мир-империя, соприкоснувшаяся на западе с капиталистической мир-экономикой и пытающаяся сохранить свою независимость от него, не допустить ни политического распада, ни экономического разграбления. Чтобы добиться этого, она монополизирует внешнюю торговлю, мобилизует и почти порабощает собственное простонародье, предпринимает огромные усилия по созданию современной армии и собственной культурной перестройке, стремится вынести свои форпосты как можно ближе к контактной зоне.

Что же мешает успеху этой контр-системной империи? Прежде всего — навешенный на основную контактную зону между нею и Европой огромный металлический замок по имени Швеция. Весь XVII век все основные игроки североевропейской «капиталистической» лиги государств помогали в создании этого замка на Балтийской торговле. Балтийская рожь кормила северную Европу и ни малейшего беспорядка в этом вопросе допускать было нельзя — Балтику должна была контролировать дружественная Англии, Голландии и Франции (или хотя бы кому-то из них) протестантская держава (поэтому не годилась Польша).

С конца XVI века хищнической политике Швеции открывается общеевропейский зеленый свет, в обмен на что шведы исправно воюют за «протестантский» и против «католического» блока в любой европейской войне и, прежде всего, в Тридцатилетнюю войну. Балтика постепенно превращается в «Шведское озеро». В ходе войны шведы отнимают у России Эстляндию и большую часть Ингрии и Корелы. Война-реванш царя Федора Иоанновича частично выравнивает положение, в руках шведов по Тявзинскому миру остается только Эстляндия, однако русская Смута дает новый повод для вмешательства, и по Столбовскому миру Россия полностью отрезается от Балтийского моря, и то благо, что удалось вернуть хотя бы Новгород и Псков.

Шведы понимают, что не только осуществили территориальный захват, но и нанесли русским унизительную политическую пощечину, что эта аннексия не из тех, которые забываются, но надеются, что сила заставит Россию смириться. И в самом деле, на несколько десятилетий правительство патриарха Филарета проводит очевидно про-шведскую политику, оно поддерживает Густава Адольфа в борьбе с Польшей и вообще явно предпочитает «протестантский» европейский блок «католическому» в надежде рассчитаться с другим обидчиком — Польшей. Расчет выходит не слишком удачным — Швеция завершает свою войну с Польшей в 1629 году Альтмаркским перемирием, по которому получает Ригу и еще больше укрепляет свою власть над Балтикой, а России начало войны с Польшей в 1632 году не приносит ничего.

В середине XVII века Швеция находится в зените своего могущества и предпринимает (при очевидном одобрении «протестантского» блока) попытку создать великую Северную империю — шведский «Потоп» затопляет Польшу, ослабленную казачьим восстанием. Кажется, что независимость Польши просто исчезнет. Однако именно здесь впервые вырисовывается геополитическая конфигурация, которая в итоге реализуется в Великой Северной войне 1700–1721 — собственно события 1655–1660 тоже имеют название «Северной войны». Против шведского льва польскому одноглавому орлу пришли на помощь русский двуглавый и датский леопард, и все это с подначки орла австрийского — Россия переменила ориентацию на «католический» блок.

Собственно, у России именно в этот момент появился шанс решить большую часть проблем с Швецией, задолго до Петра I. В 1656–58 были взяты Юрьев (Дерпт) и Орешек (Нотебург), предпринята попытка строительства русского флота в Кукейносе (Кокнесе), сделана попытка осадить Ригу — шведы продуманно и мужественно сопротивлялись, но шансы русских на конечную победу были неплохими. Подвел другой участник антишведской коалиции — Дания, — раздробив силы и двинувшись на выручку Польши, датчане проиграли войну шведам, перешедшим по льду Зунд и оказавшимся прямо у Копенгагена (стратегическая уязвимость Копенгагена постоянно приводила Данию к военным поражениям — и в 1700 и в 1801 годах). В феврале 1658 года датчане подписали со шведами Роскилльский мир, отдав шведам все свои владения на Скандинавском полуострове и множество островов.

В этот момент и проявила себя во весь рост та особенность польской политики и психологии, которая с завидной регулярностью доводила Польшу до разделов и полной ликвидации государственности. Освободившись благодаря русской интервенции против Швеции от шведской оккупации, поляки первым делом (!!!) возобновили войну с Россией за Украину и вообще фактически переменили фронт. Россия осталась со Швецией один на один, имея на другом фланге враждебную Польшу и лукавого Хмельницкого. В этой ситуации русской дипломатии пришлось срочно заключать перемирие на условиях uti possidetis, а затем, когда и датчане, и поляки подписали с Польшей окончательные мирные договоры, Валиесарское перемирие было заменено Кардисским миром 1661 года — Швеция без единого выстрела получала назад Кукейнос, Юрьев, Мариенбург и многие другие города. Россия уступала все, не будучи побеждена — вынужденная к уступкам предательством Польши, поражением Дании и угрозой войны на два фронта.

Итоги первой Северной войны показали немало интересного. Во-первых, они были апогеем шведской имперской мощи — шведы стали за счет датских уступок хозяевами Балтики. Во-вторых, они обозначали закат шведской мощи — Швеция, даже обладая совершенной военной машиной, не смогла ни подчинить Польшу, ни полностью вырвать из ее рук ржаной экспорт (главный польский экспортный порт Данциг так и остался за Польшей), шведам пришлось даже отказаться от статьи Роскилльского договора, по которому Дания обязалась не пропускать через проливы суда враждебных Швеции держав. В-третьих, вопреки утверждениям позднейшей русской историографии, русская армия в боях со шведской (лучшей армией тогдашней Европы) показала высокую боеспособность — фактически русские были единственной воевавшей со Швецией державой, добившейся побед над шведами на их территории. Стрелецкие полки, полки нового строя и русская артиллерия воевали хорошо. В-четвертых, Россия могла убедиться в том, что военные победы ничего не дают ей без побед дипломатических — завоеванное оружием пришлось отдать, поскольку против России действовала большая европейская дипломатия — англичане и французы старательно мирили шведов с датчанами и поляками, австрийцы, спасшие Польшу русскими и датскими руками, напротив, совершенно не стремились удерживать поляков в мире с Россией. Отсутствие у России признанного места в европейской дипломатической системе сводило на нет значительную часть русских военных успехов.

В период между 1660 и 1700 годами Швеция превратилась в военного гегемона и экономического паразита Балтики — она контролировала значительную часть побережья и огромную часть торговых потоков региона, обладая большим флотом и мощной армией, шведы могли маневрировать по Балтике в любом угодном им направлении. Шведы держали у себя в кармане ключи от всех балтийских дверей и за пользование ими соседние народы должны были недешево приплачивать.

Однако шведская империя на Балтике не имела никакой экономической основы, держась только на дисциплине и искусстве шведской армии и на хорошем развитии шведской металлургии (собственно, именно развитие металлургии и позволяло Швеции быть первоклассной военной державой). При этом собственная финансово-экономическая система Швеции была крайне слабой — основную роль на Балтике играло немецкое купечество Риги, Ревеля и других постганзейских городов, которое мирилось с шведским господством как с «меньшим злом». Шведское купечество было довольно слабым и крупную роль в торговле Швеции играло... купечество русское.

Да-да, именно так, в XVII веке русские купцы были одними из основных претендентов на торговую гегемонию на Балтике, причем основной их «жертвой» была как раз Швеция — русским было трудно тягаться с немцами на ганзейских направлениях, зато основанный Густавом Адольфом Санкт-Петербург (он тогда, правда, назывался Ниеншанцем) и русский торговый двор в «Стекольне» (то есть Стокгольме) позволяли вывозить из России товаров на десятки тысяч талеров и закупать в Швеции медь и железо. Любопытно, что не Россия была «сырьевым придатком» Швеции, а скорее наоборот — весь шведский экспорт в Россию сводился почти исключительно к продукции металлургии, зато в Швецию наряду с традиционными товарами русского сырьевого экспорта — мехами, смолой, дегтем, кожами и шкурами, шли и товары русской легкой ремесленной промышленности — холст, сукно, рукавицы, юфть, мыло, сапоги. Во второй половине XVII века по Балтике ежегодно проходило в Швецию около 50 русских торговых кораблей — карбасов, укомплектованных русскими экипажами, — для сравнения, в Архангельск в тот же период приходило около 40 иностранных кораблей, хотя, конечно, приходившие в Архангельск суда были больше карбасов.

Подробно исследовавший русскую балтийскую торговлю в XVII веке И.П. Шаскольский делает следующий малоутешительный для Швеции вывод: «Русская торговля со Швецией в XVII веке, вопреки ранее существовавшему мнению, отнюдь не была торговлей отсталой сельскохозяйственной страны с передовой промышленной державой. Россия поставляла в Швецию разнообразные товары развитого ремесленного производства и сельского хозяйства и закупала в Швеции преимущественно полуфабрикаты (металлы), которые в России перерабатывались в готовые изделия городскими и сельскими ремесленниками и частично молодой русской промышленностью. И, кроме того,.. по уровню развития торгового капитала Россия заметно превосходила Швецию. Если шведские купцы вели торговые операции с русскими (и в такой же мере с другими иностранными) купцами практически только в пределах Стокгольма... то русские торговые люди широко развернули активную торговлю и перенесли основную часть своих торговых операций на территорию Швеции. Благодаря этому в своей торговле со Швецией в XVII веке русские купцы имели активный торговый баланс, торговля была более выгодна для русской, а не для шведской стороны».

Итак, вопреки расхожему мнению, Петр I вступил в Северную войну не для того, чтобы «получить выход к морю», «создать флот», «получить возможность торговать». Всё это у России было и без того, даже уплачивая шведам пошлины, русские все равно торговали на Балтике с большой выгодой для себя. Россия не была самоучкой-лапотником, отодвигающим с Балтики изысканного цивилизованного джентельмена. Россия стремилась убрать с Балтики военного-паразита, искусственный замок, навешенный на регион не без поддержки внешних сил. «Протестантский» блок (включавший в себя долгое время и Францию) был заинтересован в шведском контроле за Балтикой и недопущении влияния на тамошнюю торговлю Габсбургской Австрии. Англия и Голландия (особенно первая) были, помимо этого, заинтересованы в том, чтобы ограничивать торговлю России на Балтике и направлять основные торговые потоки «московитов» на Белое море. Это позволяло двум ведущим морским державам быть практически монополистами в торговле стратегическим сырьем (к примеру, корабельным лесом) с Россией.

Однако заинтересованность ведущих европейских держав в господстве Швеции над Балтикой не могла предотвратить попытку прибалтийских стран это господство сбросить. Меры шведских королей в пользу собственных купцов и дворянства серьезно разозлили немецкое купечество и остзейское рыцарство — выразитель интересов этих кругов Иоганн Паткуль сыграл огромную роль в заключении русско-саксонского союза, уговаривая государей создать коалицию и отвоевать Эстляндию и Лифляндию во власть Польско-Саксонской короны (русских предлагалось удовольствовать возвращением к границам до Столбовского мира и не отдавать им даже Нарвы и Ивангорода). Как и к любой антишведской коалиции, к северному союзу охотно (хотя и несколько легкомысленно) присоединилась и Дания.

Фактически, само возникновение Северной войны возможно было только в условиях основательной занятости основных европейских держав подготовкой, а затем и ходом войны за испанское наследство — руки основных европейских покровителей Швеции были связаны. Мало того, Англия и Голландия, зная об опасности вступления Швеции в войну на стороне давней союзницы Франции и против давнего врага протестантизма — Австрии, постарались максимально ввязать ее в прибалтийские дела. В 1698 году был заключен англо-голландско-шведский военный союз, в 1700 году во исполнение этого союза англо-голландские суда перевезли армию Карла XII в Данию, в 1707 году английская дипломатия сыграла решающую роль в том, что покоривший Саксонию Карл вместо нападения на Австрию отправился завоевывать Россию. Наконец, в самом конце Северной войны английская эскадра пыталась спасти Швецию от признания полного поражения, но не слишком преуспела. Лицемерно притворяясь другом России, Англия всю Северную войну натравливала на неё Швецию, одновременно поддерживая сохранение шведской гегемонии на Балтике и препятствуя появлению союзника у Франции в Западной Европе. Франция, напротив, была заинтересована в том, чтобы шведы поскорее развязались с соседями и могли ударить по Австрии, но по этой причине они были заинтересованы в победе Швеции.

Победы России не желал в Европе никто, однако ум Петра I как дипломата состоял в том, что он, оценив ситуацию, сделал вывод, что ни одна держава не сможет оказать Швеции активной помощи. Ошибкой союзников стало то, что они начали войну с Швецией до того, как начнется война за испанское наследство, и некоторую помощь Швеции Англия и Голландия оказать все-таки успели.

Так или иначе, Северная война была для России не абстрактной войной за «выход к морю». Она была направлена против конкретного противника — Швеции, мощной военной державы, паразитировавшей на Балтийской торговле благодаря своей военной мощи. Россия, особенно на первом этапе войны, ставила задачи конкретного реванша за обиды, нанесенные Швецией в начале XVII века, русский государь возвращал свою прибалтийскую «отчину». Этот характер войны не изменился и до самого ее конца — по Ништадтскому миру к России отошли только те земли, которые в собственном русском сознании исторически принадлежали России. Шла ли речь о Невском устье-Ниеншанце-Петербурге, Нотебурге-Орешке-Шлиссельбурге, Нарве-Ругодиве, Юрьеве-Дерпте, Колывани-Ревеле, Риге — во всех этих случаях Россия предъявляла на землю свои древние права, впервые заявленные еще во время Ливонской войны. Понятно, что интересы России в этом смысле расходились с интересами остзейского дворянства и Польши, но Петр не случайно заключил договор не с Речью Посполитой, а с Августом II Саксонским, что освобождало его от формальных обязательств перед поляками. При этом конфигурация северного союза была такой, чтобы минимизировать возможность вмешательства третьих сил, как это случилось во время предыдущей северной войны, столь разочаровывающе для России завершившейся.

(Продолжение следует)

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 4.3 (6 голосов)
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Интересно

Вы забыли еще о вековых диверсиях шведов относительно русской монетной системы http://rucoin.ru/forgery/30/

 

[ответить]

Ждем продолжения.

[ответить]

Всегда интересно читать статьи людей, профессионально разбирающихся в каких-то вопросах - будь это история или даже какое-то ремесло.

Думаю, мало кто решится поспорить со статьёй - для этого надо обладать профессиональным уровнем знания истории. Если бы нашёлся такой человек со своей точкой зрения на те события - было бы очень интересно следить за диспутом.

Материал даёт обильную пищу для размышлений и порождает очень много вопросов, заставляет думать - что очень отрадно в наше время.

[ответить]

Не согласен с "эпиграфом" статьи, где о Полтавской битве говорится как о "дне рождения русского великодержавия".

[ответить]

Не согласен с "эпиграфом" статьи, где о Полтавской битве говорится как о "дне рождения русского великодержавия".

[ответить]

Статья, конечно, большая, но вот после сочетания таких фраз 

1) "Как и за счет чего была одержана победа над первой армией тогдашней Европы? "

2) "...военными талантами короля Карла XII, бывшими талантами хорошего штыкового генерала"

дальше читать не стал. Ибо армия не может быть первой, имея во главе дурака = штыковому генералу.

[ответить]

А это у Вас от невежества. Первой армией европы шведская стала задолго до Карла - при Густаве Адольфе. И Карл эту лучшую в европе армию использовал не лучшим образом.

[ответить]

Действительно интересно. Но, всё-таки, есть несколько замечаний.

- Тезис о том, что Россия, как "мир-система" является фактически "однолеткой" европейской, нуждается в серёзном доказательстве. На мой взгляд это совершенно не так.

- Петр, конечно, был великим полководцем, но, справедливости ради, нельзя даже апологетику доводить до крайности. Был и неудачный прутский поход, к примеру. Равно как и остроумное оправдание бритья бород тем, что этим правительство предотвратило появление "вторых-третьих" европейцев. Японское правительство как-то сумело предотвратить европеизацию другими методами.:)

Насчет структуры русско-шведской торговли весьма поучительно.

[ответить]

Вольтер очень хорошо сказал про Карла XII - "Он конечно не был Александром, но был достоин быть первым солдатом Александра". Очень точно - в македонской армии Александр был всем - истратегом и полководцем, а все остальные были лишь тактическими исполнителями - точно так же и не перерос полевого полководца - вся его стратегия это просто полный провал - начиная от того, что Карл пошел на России имея менее 40 тысяч солдат в главной армии и заканчивая его уверенностью в правдивости Мазепы.о базе в Малороссии. Петр же в противовес этому был прежде всего стратегом и выдающимся организатором, а не тактиком - именно из его тактической ошибки вышло поражение на Пруте, когда русские преувеличили силы врага и впали в уныние - в то время как в турецком лагере ситуация была близка к бунту янычар.

[ответить]

Справедливости ради, про Петра можно сказать почти то же самое, что пошел на турков имея менее 40 тысяч солдат в главной армии и пребывал в уверенност в правдивости слов молдавского господаря Кантемира о готовности последнего выставить в поддержку Петра 30-ти тысячную армию, и о военной поддержке православного населения Румынии, Греции, Сербии.

Но умён не тот, кто не совершает ошибок, а тот, кто умеет выходить из трудных ситуаций и учиться на ошибках.

[ответить]

Дмитрий.

У Петра были и вспомогательные войска и помощь местных - и даже корпус резервный рядом... Но не было полной информациии, а Карл пошел к нам по большому счету самостаятельно. :)

[ответить]

Будет ли во второй части упомянута Турция в контексте "европейской политик"? Ведь именно союза против Турции отправился искать Пётр в составе Велокого Посольства (сама по-себе интереснейшая тема). Как справедливо отмечено автором, интересов России никто учитывать не собирался (впрочем как и сейчас) и никакого союза (с Австрией) заключено не было т.к. ни Англия ни Голландия этого не хотели - им была нужна воюющая с Россией Турция и свободная Австрия в качестве союзнике в войне за испанское наследство. И именно на исходе Великого Посольства Пётр "подружился" с Августом против Швеции - прямой путь к Северной войне.

[ответить]

У Цымбурского очень интересно написано про различные региональные конфликтные системы, как они живут, трансформируются, исчезают. 17-18 века - время, когда существовала "балтийско-черноморская" конфликтная система: Россия, Швеция, Польша, Турция (Крым). В различных комбинациях они воевали между собой, при этом каждый из них мог быть участником и других конфликтных систем. Одно лишь различие - Россия не могла быть участником других европейских конфликтных систем, прежде всего франко- австрийской, но постепенно, подминая и устраняя Швецию, Польшу и Крым, выходила на рубежи европейских систем, становясь австрийским "резервом", втягиваясь в европейскую политику на положении сторонней наёмной силы, не имея непосредственных собственных интересов в центральной европе.

[ответить]

А нет-ли ссылки, интересно бы почитать.

[ответить]

//Цымбурский В.Л. Как живут и умирают международные конфликтные системы (Судьба балтийско-черноморской системы в XVI – XX веках) // «Полис», 1998, № 4.// В Инете не нашел, хотя не гарантирую, что нет.

Мне пришлось купить книжку "остров Россия".  А в сети лишь кое-что видел:

http://amber-one.udmurtiya.ru/1999_009-2.htm

http://www.archipelag.ru/ru_mir/ostrov-rus/cymbur/67/

http://metodolog.ru/01631/01631.html

http://www.panasia.ru/main/oth/discussions/2.html

http://www.intelros.ru/2007/08/27/vadim_cymburskijj_evropa__rossija_tretja_osen_civilizacii.html

[ответить]

Спасибо.

[ответить]

Кто-бы объяснил мне, тёмному, что это собственно, означает? "Так или иначе, русскому самодержавию в XV–XVII веках удалось отстроить совершенно уникальный вариант взаимоотношений между европейской и русской мир-системами, между мир-экономикой и мир-империей." Почему нельзя в данном контексте использовать привычную терминологию? Например вместо "взаимоотношений между европейской и русской мир-системами" написать "взаимоотношений между европейской и русской государственной (цивилизационной, общественной?) системами"? В чём принципиальная разница?

Вот определение их Википедии:

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...