Вспомнить русских

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

Стенограмма заседания Русского Клуба 18 июля 2008 г. Часть 1

Участвуют: Наталья Андросенко, Дмитрий Володихин, Павел Данилин, Константин Крылов, Светлана Лурье, Аркадий Малер, Михаил Ремизов, Александр Рудаков, Павел Cвятенков, Мария Сергеева, Михаил Смолин, Егор Холмогоров.

Коммюнике: Переоценка активов 

 

Холмогоров:

Я хотел бы начать наконец-то наше заседание с того, что, если кто-то желает выпить, то давайте все-таки выпьем за успех той совокупности дел, которую мы все-таки начали. Несмотря на то, что было много разных неприятных событий, много препятствий, которые создавали впечатление, что деятельность «Русского Проекта» уже прекращена, что деятельность Русского Клуба тоже прекращена, и так далее. Тем не менее оказалось, что это не так. Мы по-прежнему имеем возможность собираться и заниматься своим делом, и более того — делать это в прежнем и, возможно, даже в чем-то лучшем формате.

У нас сегодня три темы.

Первая тема — праздничная, связанная с тем, что Русский Клуб начал функционировать год назад. Наше первое заседание состоялось 19 июля 2007 года, и мы отмечаем его фактически день в день. За это время, пока мы имели возможность, мы провели десять заседаний. Некоторые из этих заседаний даже имели политический и практический резонанс, многие имели достаточно серьезный теоретический резонанс — словом, были для нас всех небесполезны. И, как видите, Русский Клуб продолжает действовать.

Второе: мы можем отметить начало работы проекта «Русский Обозреватель». Значительная часть из вас уже либо писали для «Обозревателя» передовицы, либо давали комментарии, либо делали и то, и другое. И, кажется, проект идет неплохо. Я, правда, сейчас от Димы Володихина услышал некую критику, связанную с тем, что пока проект выглядит недостаточно агрессивно. Надеюсь по ходу нашего разговора от вас тоже услышать критику и пожелания по поводу этого проекта. Для меня это было бы важно. Я все-таки надеюсь, что в сайте «Русский Обозреватель» чувствуется дух нашего корпоративного консервативного издания — и надеюсь, что эта сторона будет постепенно углубляться. Действительно: ощущение того, что у нас на политическом поле есть команда экспертов консервативной, консервативно-националистической ориентации, способная слаженно выступать в каких-то ситуациях — оно появится. И некоторое ощущение застоя, связанное с тем, что до бесконечности одни и те же события комментируются одними и теми же лицами, которые уже надоели всем и говорят обычно что-то глубоко неинтересное и вторичное — что эта атмосфера начнет все-таки рассеиваться.

Ну и, наконец, третье. Это, собственно говоря, основная тема нашей с вами сегодняшней дискуссии. Я постарался сформулировать ее в предельно общем виде: русский вопрос в новых политических координатах. Что, на мой взгляд, это значит? То, что все-таки по сравнению с тем, как ситуация развивалась год назад, все-таки определенные изменения произошли. Причем произошли изменения, я бы сказал, в совершенно разных плоскостях, с разными векторами, в разных направлениях. От каких-то чисто бытовых... Например — мы с вами очень долго, очень подробно и, мне кажется, достаточно продуктивно говорили по вопросу о трудовой миграции. Эта тема остается актуальной для нашей страны и сейчас. И тем не менее: вот рядовое наблюдение москвича. Я был в шоке в последний месяц, выходя на улицу — и обнаруживая, что люди в оранжевом имеют чисто русские лица и разговаривают таким матом, который для иноязычного человека в принципе неусвояем. Понятно, что потом я из чистого любопытства походил и еще и посмотрел на представителей этих специальностей. Да, по-прежнему есть явный гастарбайтерский элемент — но появилось и довольно много негастарбайтерского. Мне стало любопытно, во-первых, откуда он взялся, и во-вторых, куда девался тот — мне все же не верится, что тот уехал из страны...

Андросенко:

- Можно, я перебью? Если помните, на Русском Клубе мы много говорили о важности при получении гражданства тестов на русский язык, знания русского языка? Вчера или позавчера Медведев внес эту тему о сертификате. Вообще, глядя на действия Медведева, я была несколько удивлена: мне кажется, повестка Русского Клуба потихоньку воплощается.

Холмогоров:

- Да. Но с другой стороны, мы видим странные и противоречивые общественно-политические тенденции. С одной стороны, эксплуатация мифа об оттепели, который приобретает очень странные формы. Возможно, вы видели мое интервью на «Русском Обозревателе», которое сегодня вывешено. Меня удивляет следующее: я очень мало вижу каких-то внятных предложений по либеральной повестке — однако вижу очень много, под каким-то либеральным соусом, выступлений тяжело неадекватных — но при этом очень агрессивных. Выступлений, непредставимых еще год назад. Как, например, выступление Малашенко: мне всегда казалось, что он очень адекватный человек, но, видимо, я ошибался.

Ремизов:

- То, что он писал по своей теме, было вполне внятно.

Андросенко:

- Я не исключаю, что это сделано специально для раздувания скандала.

Холмогоров:

- А то, что наговорил Джемаль? Согласитесь, он наговорил на уголовную статью. И тем не менее очевидно: это выступление настолько красиво совпало с выступлением Шаймиева по поводу возвращения губернаторских выборов, что вряд ли оно было спонтанным. Итак, я столкнулся с ситуацией, которая лично для меня не очень понятна. Понятное дело, я ожидал какого-то «либерализма в бархатных перчатках», который постепенно будет сдвигать дискурс власти чуть-чуть назад в девяностые. Этого не происходит — происходит нечто другое: какие-то рецидивы болезненных проявлений девяностых: самых агрессивных, самых русофобских и так далее. Причем эти рецидивы как-то довольно сильно диссонируют с общественным настроением.

Володихин:

- Я бы сказал, что вместо либерализма мы видим антинационализм.

Крылов:

- А никакого другого либерализма не существует — по крайней мере, у нас.

Холмогоров:

- В общем, да. На самом деле мне, как, думаю, и нам всем, хочется понять, в каких политических координатах мы можем сегодня обсуждать русский вопрос. Какие национальные задачи русских в настоящий момент являются первоочередными и находятся на острие дискуссии? Например, тот же миграционный вопрос в течение долгого времени стоял на острие. Но сейчас он находится в странном формате. Нам могут сказать: «Смотрите, мы делаем — пусть медленно, но делаем». С другой стороны: насколько мнимой или действительной является вот эта опасность радикальной русофобии? С третьей: Кара-Мурза в своем очень лаконичном комментарии по поводу всей этой истории вокруг «Имен России», может быть, в каком-то своем типичном стиле, но очень точно охарактеризовал проблему. По сути, удалось очень хорошо, очень качественно поссорить «левых» и «правых» патриотов. Этот виртуальный конкурс закончится, а осадок останется. Мы получили довольно любопытную картину следующего содержания. Как бы ни относиться к этому конкурсу, как бы ни оценивать его как идеологическое событие — совершенно очевидно, что дискуссия может идти, по большому счету, только между левой и правой версиями русского национал-патриотизма. Никакие либеральные, общечеловеческие представители в список не попали.

Крылов:

- Я бы сказал так: Ельцин ни в коей мере не относится к фигурам либеральных святцев. Сахаров — другое дело. Но Ельцин, хотя он и реализовал все то, чего они хотели, святым для них не стал. Хотя бы войну в Чечне они никогда ему не простят.

Холмогоров:

- Кстати, это еще одна важная тема. Но сейчас я закончу постановку своего вопроса... Еще — довольно любопытные процессы, связанные с внешней политикой — во многих смыслах этого слова. Во-первых, в последнее время мы могли наблюдать, уж не знаю, в риторике или на самом деле, очень глобальную заявку нашей внешней политики если не на мировое лидерство, то, по крайней мере, на вопрос: а не попробовать ли нам себя в этой роли после того, как США себя показали в этом качестве...

Лурье:

- Это раньше шла речь о том, не попробовать ли. Теперь идет речь о другом.

Холмогоров:

- В общем, контекст понятен. Это серьезные экономические проблемы США. Это то, что мировая экономическая экспертиза, так, как она сформировалась с 70-ых гг., когда возникла школа мир-системного анализа и т.п. - то есть когда начались все эти разговоры о глобальном кризисе... Причем все разговоры о долгосрочности этого кризиса — хотя, может быть, здесь вы со мной поспорите — основаны на единственной предпосылке. Если принимать всерьез всю ту догматику, которую предложила школа мир-системного анализа, с ее интерпретацией кондратьевских цифр, с ее пониманием долгосрочных трендов и так далее — вот в этой системе все совпадает. Действительно: очень крупный, очень крутой, убийственный для капитализма экономический кризис. Мне кажется, что, не будь вот этой школы, нынешние проблемы воспринимались бы значительно менее серьезно. На них закладывались бы с гораздо меньшим запасом прочности.

Ремизов:

- В мейнстриме они и интерпретируются как не столь серьезные, поскольку мейнстрим всегда эту школу задвигал.

Холмогоров:

- Но сейчас я бы сказал, что даже у мейнстрима интонации какие-то тревожные. Большая часть этой политической игры, насколько я понимаю, строится на предпосылке неких фундаментальных экономических проблем Запада, которые сильно развязывают руки нам, в том числе, в плане наличия денег. Довольно интересна и для меня в некотором смысле довольно тревожна тенденция бить сразу по нескольким направлениям. Я не могу понять, например, как можно решать одновременно задачи на севастопольском фронте и на грузинском. Сейчас полное ощущение, что эти задачи пытаются решать одновременно — но таким способом можно, что называется, не решить ни одной. Мне всегда представлялось, что правильнее бить кого-то одного.

Святенков:

- Егор, а почему ты считаешь, что они решают задачи, а не просто реагируют?

Холмогоров:

- Ты считаешь, что речь идет о чисто защитных реакциях?

Лурье:

- В случае Крыма это реагирование, а в случае Абхазии и Южной Осетии — осознанное действие.

Холмогоров:

- Коллеги! Так или иначе, спектр вопросов внешнеполитических, внутриполитических и идеологических я как-то очертил. Очевидно, что некоторая сдвижка повестки произошла. Мне хотелось бы, чтобы мы с вами вместе зафиксировали пункты этой сдвижки и как-то поняли, куда в этой ситуации двигаться и нам. Кто готов взять слово?

Володихин:

 

- Я выступлю в качестве второго затравочника. Скажу кратко о двух мелочах, хотя одна из них, возможно, совсем не мелочь. Говорить на первую тему заставляет меня опыт довольно странной и невнятной дискуссии, которую я наблюдал в блогосфере — дискуссии о состоянии провинции, коренной, русской, находящейся в европейской части России.

Итак, состояние провинции. В сущности, на протяжении большей части советского периода — тридцатые годы, сороковые, пятидесятые, шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые — происходил все усиливающийся уход демографического и экономического ресурса мощности из центральных, европейских областей России. Это достаточно очевидная вещь, и, по-моему, не стоит долго распространяться на эту тему. Финансы и люди уходили на окраины. И в девяностые годы ничего такого, что могло бы обратить вспять этот процесс, не произошло. Все, что было дорогостоящего, квалифицированного, высокооплачиваемого — все ушло на нефтянку, на газ, на топливно-энергетический комплекс. В связи с этим я встретил два прямо противоположных мнения, которые, на мой взгляд, достойны обсуждения. Возможно, это может стать темой одного из следующих наших Клубов. Одно мнение состоит в том, что в последнее время наметилась экономическая смерть целого ряда европейских областей России. Работает туристический комплекс, работает — очень слабо — аграрный комплекс, работает то, что устанавливает там Церковь.

Холмогоров:

- О каких областях идет речь?

Володихин:

- О Костромской, Архангельской, Рязанской. Если продолжать эту тему, то вырастает такая картинка: провинция, прежде всего коренная русская провинция все больше и больше отстает от мегаполисов — Москвы, Петербурга и нескольких других, поменьше.  Допустим, Саратов и Волгоград — более или менее приличные города. Подчеркиваю: более или менее. Бедность, безработица, нищета, постоянно усиливающийся отток работоспособного населения из этих мест. Вторая точка зрения, которая озвучивалась мне в Живом Журнале: «Ребята, не беспокойтесь! Все начало возрождаться: заводы опять ставят, все работает, опять понадобились рабочие руки, экономика чуть ли не вышла в зенит после упадка девяностых — ждите блеска!» На мой взгляд, эта точка зрения нехороша — я скорее сторонник первой. На мой взгляд, факт, что государство сознательно не вкладывает в промышленность этих коренных восточноевропейских областей сколько-нибудь значимых ресурсов — и мало того, еще и местный бизнес находится в таком угнетенном от местных властей состоянии, что и сам не может что-либо поставить на колеса и заставить работать. В дальнейшем это, на мой взгляд, может создать экономическую пропасть, черную дыру. Если в шестидесятых-семидесятых годах у нас были вымершие деревни, то сейчас уже говорят о вымерших городах — и не где-нибудь в Норильске, а в центральной части России. Это первый пункт, большой и серьезный. Может быть, действительно вынести его на отдельное заседание. Пункт второй попроще.

Холмогоров:

- Я бы уточнил, в чем проблема. Что могли предложить города, что было в них инвестиционно привлекательного? Более или менее квалифицированная, цивилизованная русская рабочая сила. Нет квалифицированной русской рабочей силы — и эти города никому не нужны.

Володихин:

- Пунктик второй. Наша армия составляет около миллиона — от миллиона до миллиона двухсот тысяч, по разным подсчетам. Насколько я знаю, Министерство Обороны планирует сокращение, в разных вариантах, от двухсот тысяч до семисот тысяч военнослужащих. Мне кажется, что при этом появится совершенно другая система отсрочек от армии — или вообще отмена службы в армии. Я хотел бы это обсудить. Как именно будет формироваться корпус людей, идущих в армию, после того, как она уменьшилась и еще уменьшится в чудовищное количество раз? Существует, я знаю, правило, по которому молодой человек не может идти в армию, если у него два ребенка. Однако сейчас думаю, ситуация такова, что вполне дозволительно не только сохранить это правило, но и расширить его до одного ребенка. Демографическая ситуация сейчас такова, что я, как заматеревший дедушка, могу простить молодым ребятам, что они в армию не пойдут и служить не будут — лишь бы здесь служили одним местом. Звучит грубовато, и тем не менее: я за предоставление широких отсрочек по семейным обстоятельствам, в том числе имеющим одного ребенка.

Холмогоров:

- Тогда больше одного и не будут заводить. :-)

Володихин:

- Главное, чтобы начали. А там посмотрим, может, втянутся. И еще одна мелочь, о которой я хотел бы сказать — вроде как варенье на хлебе: о хлебе-то я уже поговорил. В последние годы я постоянно вижу, что наследие многолетнего атеизма наталкивается острыми углами на распространяющееся церковное мировоззрение, и и там, и там возникают раны на пустом месте, от непонимания. На мой взгляд, нужна такая хорошая, нужная программа: это пропаганда в светской сфере русских святых — тех, которые признаны православной церковью на территории России. Нужно, чтобы несколько десятков святых, наиболее крупных, известных и наиболее приемлемых для светской России, прошли в роскошных изданиях, прошли по центральным телеканалам. Скажем, так: месяц — фильм, месяц — фильм. Чтобы они прошли через все эти ресурсы. Кроме того, как говорили раньше, монументальная пропаганда. Вот, например, есть прекрасная инициатива воздвижения памятника патриарху Гермогену. Но нужно еще и объяснять, чем он был хорош, что он сделал и для православных, и для неверующих, для воцерковленных и невоцерковленных. В качестве затравки в одну из больших корпораций, в издательство «АСТ» подана заявка на большой том: «Русские святые». Там их будет несколько десятков. Но одна книга погоды не делает, даже если это большой и очень красиво изданный том: поэтому мне хотелось бы, чтобы сейчас или, может быть, на одном из следующих Клубов обсудили возможность этого проекта или проектов, близких к этому. Все, три пункта — я закончил.

Андросенко:

- У меня есть дополнение по ходу выступления, к началу, о том, что есть те, кто говорит, что все хорошо, и другие говорят, что все плохо. Я согласна, что заводы строятся. Проблема в другом: у нас демографическая яма. Заводы появляются — а на них некому работать. Более того: очень часто заводы устанавливают такой уровень зарплаты, что местные на них работать не идут — и вот, в этой коренной русской глубинке появляются гастарбайтеры из Дагестана, из Махачкалы. С одной стороны — маленькие зарплаты, с другой — объективная демографическая яма. Проблема не в заводах, а в рабочей силе для этих заводов.

Холмогоров:

- Наташа, я сделаю маленькую поправку. Причина ускоренного экономического подъема центрального региона в XIX-начале XX века состояла в том, что это был страшно перенаселенный регион. В нем не хватало земли, в нем был переизбыток людей, которые либо выталкивались на окраины, либо их должен был утилизовать тем или иным способом город. Причина экономического подъема состояла именно в этом. Причина упадка сейчас — в том, что это демографически депрессивные регионы.

Андросенко:

- Второй момент. Помню, в прошлом году говорили о проблеме транспорта, связей регионов. Знаете, я помню, в девяностые годы чувствовалось, что та система связей и дорог, которая была создана в советское время, не загружена, ее поток провален. В самое глухое время, например, по трассе Рязань-Владимир машины ходили очень редко. Потом машин стало становиться больше и больше. И что мы видим сейчас? Дороги не справляются с возросшим грузопотоком. Я говорю о проблеме инфраструктуры, о транспортной проблеме. Вот, например, дорога М5, которая Москва — Владимир — Нижний и дальше. До Владимира она забита. Например, город Покров — там четыре светофора. Для такой трассы четыре светофора — нереально запирающее явление. А с другой стороны, для жителей этого Покрова этих светофоров мало. У них там есть остановка, где десятки смертельных случаев в год, не говоря уже о других. Может быть, кто-нибудь помнит случай, как Лужков наехал на Громова, говоря, что вот, Громов превратил МКАД в московскую улицу? Это не московское явление. У Владимира тоже есть объездная, и тоже она потихоньку становится городской улицей — город не справляется, город растет, город шагает за объездную, и скоро там будут пробки. На Рязанке творится то же самое. По-хорошему, нужно строить магистраль на восток не по Рязанке и не по Владимирке, а между двумя этими дорогами, хороший автобан. Это второе замечание... Я не беру подмосковные пробки, в радиусе тридцати километров от Москвы — это 150, 200, 300 километров от Москвы. Это не подмосковный регион.

И третий момент — о русском вопросе и русской пропаганде. Так получилось, что, поехав с ребенком отдыхать, я краем глаза посмотрела телевизор. И у меня такое чувство, что пошла какая-то отмашка соответствующей идеологии. По ОРТ какой-то фильм про дирижера какого-то российского оркестра, который сам этнически нерусский и недавно умер. После фильма постскриптум: «Его сын живет в Санкт-Петербурге и растит сына. Русского сына». По ТВЦ видела анонс фильма «Десять заповедей». И с такими телепередачами сталкиваешься регулярно. Что еще поразило: есть такое сборище - «Славянский базар», не самое лучшее, может быть, но такое, довольно прорусское. Раньше оно не транслировалось полностью, от и до — теперь все транслируется в прямом эфире. То есть русская подкладка на телевидении очень чувствуется.

Холмогоров:

- Как раньше создавали «официальную народность», так теперь производится попытка создать «официальный патриотизм». Все эти «чудеса», «имена России» и так далее — вне зависимости от того, что там вышло в итоге, имелась попытка содействовать некоему...

Андросенко:

- Кстати, относительно чудес. Эта идея получает продолжение. В Тюмени объявлен региональный конкурс «Семь чудес Тюмени». Есть «Чудеса Урала». Тенденция, однако.

Володихин:

- Да, это хорошее явление. Отчасти похожее на то, что я имел в виду, когда говорил о святых.

Крылов:

- Прежде всего, я хотел бы поздравить всех присутствующих и участников с возобновлением наших посиделок. Я думаю, что успешное возобновление какого-то дела даже важнее, чем его начало. Сколько раз я видел начала интересных проектов! Но очень редко они могли выдержать хоть какой-то удар. В данном случае речь идет даже о более важной вещи, чем рождение — о некотором возрождении. Это случилось, с чем вас всех и поздравляю. Ура. Теперь по теме. Егор произнес здесь длинную речь...

Холмогоров:

- Что ж вы все меня травите, что речи у меня длинные?

Крылов:

- ...которую можно резюмировать следующими словами: «Друзья, пока мы не собирались, тут много всего произошло». Однако происшедшее не вполне понятно. Что, собственно, произошло? Поэтому позволю себе высказаться на эту тему: что же, с моей скромной точки зрения, происходит, что, собственно, случилось.

Холмогоров:

- Я подчеркну: произошло одновременно нечто позитивное и нечто негативное, нечто такое, что нельзя оценить — невозможно выявить однонаправленную тенденцию.

Крылов:

- На самом деле речь идет о довольно простом и однонаправленном процессе, который выглядит странным и разнонаправленным именно потому, что не ухвачено в нем главное. А именно: наша власть переоценивает активы.

Что это значит? По большому счету, в любом государстве, подобном России, то есть устроенном достаточно архаично, власть рассматривает все, что в ее власти находится, как набор активов и издержек. Власть, которая пришла в 1991 году и продолжает сидеть сейчас, имеет на руках некоторый набор разных вещей: территории, население, счета в банках и т.п., которые они как-то оценивают. Примерно с 90-х установился крайне простой, чрезвычайно тупой, но довольно эффективный способ оценки всего этого. В чем он состоял? Я говорю «состоял» в прошедшем времени. Состоял он в следующем: главным и практически единственным активом считались деньги — естественно, «зеленые», деньги на счетах. Это считалось единственным положительным, что у этой власти есть — бабло. Вера в бабло была незыблемой. Восемьдесят процентов ценного капитала, актива, который у власти был, составляли деньги. Двадцать процентов того, что считалось властью ценным — это были вещи, позволяющие деньги удержать, начиная от оружия, в том числе атомного, и кончая системой международных гарантий. Все эти вещи признавались ценными, поскольку гарантировали, что бабло не отнимут. Все остальное, без исключения, списывалось в пассив. Люди, население — расходная статья, они ничего не приносят, бабла с них мало, а неприятностей и издержек много, с ними надо возиться. Территория? Грязная, неосвоенная — расходная статья. Да, правда, в ней лежит нефть, но это единственная ее ценность.

Холмогоров:

- Заметь, эта система сложилась, когда серьезного бабла за нее еще не платили.

Крылов:

- Я говорю о системе, пик которой пришелся на момент получения первого серьезного нефтяного бабла. Мы знаем, когда это произошло.

Ремизов:

- Я хотел бы добавить: главным источником ренты здесь являются не природные ресурсы, а советская инфраструктура.

Крылов:

- Вся эта система существовала с 1991 года и продолжает существовать и по сей день. Однако в ней имеется два крупных периода: первый — когда она существовала, но денег было мало, и второй — когда деньги действительно пришли. Можно сказать, что они существовали приблизительно равное время, условно разделить их можно на додефолтный и последефолтный период — когда, кстати, пришлось от нее не то чтобы отказаться, но несколько ее скорректировать, после чего к ней благополучно вернулись. Однако сейчас эта система — повторяю, это система воззрений правящей элиты — находится в некотором кризисе. Это и есть главное событие.

В связи с чем возник этот кризис? В связи с чем возникла идея переоценить активы, вообще посмотреть, так ли все, как они себе представляли? Дело в том, что за эти уже более пятнадцати лет наши элиты убедились: в большом мире деньги, хотя они и очень важны, не являются крайним аргументом. Они решают очень многое, но не все, и именно главных вопросов они не решают. Второе: элиты убедились, что в большом, настоящем мире, который является для них критерием всего, то есть на Западе, считается ценной некоторая вещь, которую они сами привыкли не ценить. Наконец, третье и самое главное: они убедились, что наличный набор средств для удержания денег, то есть ядерное оружие, международные гарантии и т.п., пожалуй, недостаточен. Отнять все равно могут. По большому счету, вся политическая история последних лет, особенно второго путинского срока, связана с осознанием этих трех неприятных моментов и трепыханием вокруг них. Одновременно с другой стороны подперло понимание, что они неверно оценивали источники бабла.

Например, как совершенно верно сказал Михаил и как я сам собирался сказать, они совершенно не понимали, что важнейшим источником бабла являются не сами природные ресурсы, а безжалостно и варварски эксплуатируемая советская инфраструктура. Впрочем, природные ресурсы эксплуатируются тоже варварски: например, как добывается нефть, какими жуткими способами, фактически убивая месторождение, закачивая туда воду, ее добывают — это отдельная песня.

Далее: возникло ощущение, что некоторые другие вещи, которые они раньше оценивали исключительно как расходные статьи, могут приносить прибыль. Например, народ. С народа ведь раньше что-то получали — начинают вспоминать эти товарищи. Когда-то ведь народ считался не пассивом, а активом. Тот же Сталин рассматривал народ как нечто, хотя и расходное, но, безусловно, находящееся в графе производительных ресурсов. Как-то это умели делать. И вот, это немного отмораживающееся понимание того, что с этих вещей тоже можно что-то получить — правда, не очень понятно, как — более или менее, мне кажется, возникает. Повторяю: здесь не идет речь ни о каком народолюбии. Речь идет только о возможности рассматривать то, что всегда считалось расходной статьей, в каком-то ином качестве. Может быть, можно приспособить народ к чему-то и что-то с него получить? Примерно так смотрит хозяйственник на какие-нибудь заросли кустарника: не лес, конечно — но, может, на растопку пойдет? А может, это можно как-то продать? И тому подобное.

В чем признаки такой перемены? Если народ — исключительно расходная статья, то его надо уничтожать. Под словом «уничтожать» не имеются в виду массовые расстрелы. Просто не давать кормиться, давить и удерживать, чтобы не дергался. Если же это не то, что нужно уничтожать — тогда, пожалуй, возникает потребность обращаться с ним как-то иначе. Возникает потребность им управлять. Соответственно, «демократии» становится меньше. Ведь в чем, собственно, заключалась ельцинская демократия? «Вот, мы вас всех посадили на некоторую огороженную территорию — и внутри нее делайте что хотите, хоть режьте друг друга». Что, заметим, в 90-е и происходило. Почему-то это у нас называлось «демократией», хотя это была самая обычная резня — вспомните тогдашних бандитов.

Далее — путинский период, когда все частные активы были переписаны на государственные или окологосударственные структуры. ФСБ-шники все отобрали у бандитов, в чем, собственно, и заключался «путинский переворот». От этого ситуация не то чтобы изменилась, но несколько скорректировалась: за народишком стали приглядывать. Сейчас же возникла потребность в позитивном управлении. Если нужно не только обороняться, но и как-то управлять людьми — то возникает потребность и в казенном патриотизме, и в других способах дергать людей за ниточки, самых банальных, тупых, известных с каменнного века. Люди должны не просто сидеть за невидимой колючей проволокой, но и испытывать какое-то удовлетворение, не ненавидеть начальство — или, по крайней мере, ненавидеть его не так сильно. У них должны быть какие-то ценности, пусть примитивные и грубо сделанные — и т.д., и т.п.

Вот это мы и наблюдаем — шарение руками в темноте: «Ребята, а за что вас нужно подергать-то?» Отсюда конкурсы, отсюда прокат по телевизору тех вещей, о которых здесь говорилось — ищутся ниточки. Власть крутит общество, пытается нажимать на какие-то кнопочки. Заметим, что переход от тупого прессования мозгов к кое-какому позитиву связан именно с тем, что мнением народа начали интересоваться. Раньше этого не было.

Андросенко:

- Подождите! С 2000 года в регионах проводятся конкурсы по социальной рекламе, опросы, которые измеряют чувство социальной напряженности...

Холмогоров:

- Правильно, напряженности — то есть исходящей от общества опасности.

Крылов:

- Абсолютно точно. Это мониторинг того, что происходит за колючей проволокой. Именно в эти годы начали уже не только держать за колючей проволокой, но и интересоваться тем, что там — но это был чисто отрицательный интерес. А вот положительный интерес, интерес к тому, что любят эти странные существа за колючей проволокой, начался только сейчас. Теперь по поводу всех этих программ, телепроектов и так далее. Проводятся они на самом деле грамотно. Например, вся эта история со Сталиным, Николаем и т.д. является, на мой взгляд, спланированной. Характерно: никто даже не пытался делать вид, что там нет накруток. И это говорит в их пользу — очень грамотно. Они пытаются определить, откуда доносится звук. Измеряется уровень звука, уровень шума — никого не интересуют формальные данные. Интересно: как они там завопят? И кто завопит? Все это, как и соответствующие телепрограммы и т.п., сводится к тому, что этот ресурс, человечки, начал казаться интересным. С людьми можно что-то делать.

Итак, я заканчиваю. Кроме возможной, еще несостоявшейся переоценки человеческого ресурса — к ней идет — переоцениваются и некоторые другие ресурсы. В связи с кризисом деньгократического мировоззрения...

Холмогоров:

- Я бы даже уточнил: долларократического.

Ремизов:

- Точнее, деньгоцентричного.

Крылов:

- Здесь все интереснее. Деньги не могут править одни — вот то открытие, которое сделала наша элита на протяжении последних лет. Безусловно, деньги для них до сих пор остаются критерием: но выясняется, что деньги — это еще не все. Нужны еще какие-то витаминчики. Какие — они еще не поняли.

Холмогоров:

- Думаю, в конце концов они придут к следующему выводу: деньги в современном мире значат ровно столько, сколько Звезды Героя — на груди у Брежнева. Это просто знак того, что ты можешь нарисовать себе что угодно.

Крылов:

- Очень точное сравнение. Вообще Звезда Героя чего-то стоит: но когда ее вешает себе Брежнев — почему-то эффекта не получается. Казалось бы, от Звезды Героя бывает уважуха — повешу себе десять звезд! Ан нет, получается наоборот. Вот так же и с баблом. Сидят они на куче бабла, а уважухи к себе не видят — наоборот, все вокруг щелкают пастями и пытаются бабло отобрать. История со Стабфондом, видимо, была тут крайней: это был, можно сказать, критический эксперимент.

Андросенко:

- А как обстоит дело с ценностями в так называемых «нормальных странах»?

Крылов:

- В так называемых «нормальных странах», западных и не только, элиты понимают, что все ценности условны, и постоянно играют в игру по установлению и сбросу ценностей. 

Холмогоров:

- В таком случае до свержения Хрущева СССР был абсолютно нормальной страной.

Крылов:

- Именно. А потом мы свалились на уровень фиксированных ценностей, что весьма печально. Это, условно говоря, уровень или масть власти. Есть власть, которая верит, что существуют граничные ценности — и есть власть, которая понимает, что идет только игра, в ходе которой устанавливается ценность ценностей, и кроме этой игры, ничего нет. Те, кто это понимает, не на словах, а нутром, составляют элиту элит.

Холмогоров:

- То есть твой тезис состоит в том, что выигрывают страны, которые придерживаются модели ценностного релятивизма?

Крылов:

- Слово «релятивизм» здесь на самом деле не совсем правильное.

Данилин:

- Жесткая схема Кости не совсем точна и не может рассматриваться как однозначный критерий. Я согласен с ним в общих оценках, но есть некоторые нюансы, которые он не совсем учитывает.

Крылов:

- Господа, я уже близок к финалу. Так вот: под вопрос, насколько я понимаю, попали и некоторые другие вещи, ценность которых, казалось бы, была жестко определена раньше. Например, территория. Раньше, насколько я понимаю, ценность территории — самой территории, а не того, что в ней лежит или на ней стоит — рассматривалась властью как нулевая.

Холмогоров:

- Кроме московской.

Крылов:

- Да. Характерна в этом отношении позиция Лужкова по Севастополю.

Крылов:

- Символический капитал Москвы не менее ценен, чем инфраструктура. Тот же Лужок, когда залудил 850-летие Москвы, ясно показал, что это понимает. Я не даю здесь никаких оценок Лужкову и его Лужкарию — просто показываю, что он это понимает.

Лурье:

- Лужкарию?

Крылов:

- Лужкарий — почти официальное наименование совокупности лужковских властей и порядков. Что же свидетельствует о том, что эта переоценка начала происходить? Начали понимать, что символический капитал территории действительно чего-то стоит. В этом отношении «ЗООлетие Петербурга», несмотря на все, что о нем говорили, действительно было знаковым и значимым мероприятием; а то, что реконструкцию города продолжили и после этого мероприятия...

Лурье:

- Что-то крыс там меньше не стало.

Крылов:

- Крыс меньше не стало, но, по крайней мере, центр начал выглядеть по-другому.

Лурье:

- Это правда: выглядит город теперь по-другому, и с каждым годом все лучше и лучше. С каждым годом просто по несколько баллов прибавляется.

Крылов:

- Интересно. Это очень четко ложится в ту логику, о которой я говорю — логику переоценки символического капитала. Деньги вкладывают только в капитал — в то, что оценили как капитал.

Лурье:

- У нас на дверях появилась табличка: «Соседи, вы живете в культурной столице России — пожалуйста, ведите себя культурнее». И она моментально подействовала: мусор сразу испарился.

Крылов:

- Если эта логика продолжится, через некоторое время в России обнаружится еще несколько столиц.

Андросенко:

- Она продолжается — уже отпраздновано тысячелетие Ярославля, какое-то-летие Великого Новгорода...

Крылов:

- Итак, этот ресурс тоже переоценивается. Еще не совсем понятно, куда — они сами это не очень понимают, отсюда и колебания: сделаем так, сделаем этак. И тем не менее оно есть. Ценность территории как таковой возросла с нуля до некоторой положительной величины. Критическим моментом здесь, видимо, оказались последние территориальные утраты — демаркация российско-китайской границы, которая вызвала более сильную реакцию, чем ожидалось. Мне кажется, даже им самим стало как-то неприятно.

Наконец, последнее: хорошо ли это? Очень простой вопрос: хорошо ли это для нас? Не обязательно. С одной стороны, когда мы рассуждаем в категориях или координатах русского вопроса, вроде бы хорошо: нас начнут больше ценить. Но это ниоткуда не следует. Какое-то время русских действительно морили, но с другой стороны, оставили в покое. Начали происходить, хотя и очень медленно и очень задавленно, процессы нормального нациогенеза. Сейчас эти процессы могут быть не просто прерваны — это бы ладно, они и так шли по затухающей — но и очень сильно блокированы. «Ну, ребята, если вы ценный ресурс — тогда в стойло!» Могут нажать на толерантность, и так далее. То есть это не обязательно хорошо — скорее это может вывернуться в очень неприятную для русских сторону. Им выдумают новую работу и снова запрягут. Но эта ситуация неопределена: я говорю только о том, что радоваться рано, что это не только возможность, но и угроза, точнее, вызов.

Холмогоров:

- Многое зависит от того, что это будет за работа.

Крылов:

- Кажется, с этим вопросом они еще не определились. Они ищут кнопочки, но пока не очень понимают, зачем — просто на всякий случай. Повторяю: все, что я сейчас говорю — это домыслы. Вопрос: что можем сделать в данной ситуации мы — болтуны, собравшиеся за этим столом, у которых нет ничего, кроме головы и рта? Тут есть несколько возможных стратегий. Для начала — не подсказывать неприятных для нас идей. Это как минимум. Потому что сейчас, боюсь, набежит толпа изобретательных идиотов и такого напридумывает!

Друзья, то, что я хотел сказать, я сказал. Поскольку я понимаю, что сейчас именно это и будет обсуждаться, то в конце попрошу у Егора еще пару минут — а сейчас передаю слово. Спасибо за внимание!

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Ребята. Вам не кажется, что все что касается Украины надумано, притянуто за уши? Я украинец, (вернее русский, в противовес московитам), живу в России (наказал Господь) с 1966 года. Тупее, жаднее, заносчивее, хвастливее, жесточее,безалабернее, трусливее, и т.д. и т.п. государства не найдешь. О каком кризисе идет базар? В отличие от Москвы, Киев ищет себя. Россия давно прозомбирована фюрером и скопом несется в пропасть за КГБ. Погутарили бы лучше почему в этой стране ежегодно умирает 4/5 миллиона ее граждан. Часто бываю на Украине, люди там живут на порядок лучше нас. Думайте, господа, если у вас головы не только для шляпы.

[ответить]

Ну как Киев ищет себя видит весь мир...

А в чем проблема - почему же не уезжаешь  обратно в Украину - зачем же себя насиловать-то так! Сорок с лишним лет жить в тупом государстве7 Нестыковочка...

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...