Антимасонство на страже человека. [Стенограмма Русского Клуба Ч.2]

Опубликовано Русский обозреватель в вт, 21/10/2008 - 14:27. / Комментариев: 14 Стенограмма заседания Русского Клуба 9 октября 2008. Участвуют: Наталья Андросенко, Дмитрий Володихин, Константин Крылов, Аркадий Малер, Михаил Ремизов, Александр Самоваров, Павел Святенков, Михаил Смолин, Владимир Тор, Егор Холмогоров, Наталья Холмогорова.

Михаил Ремизов:

- Выступления Константина и Александра задали очень интересный тон нашей дискуссии. Константин произвел не только антитезис, но и синтез к выступлению Александра: он подхватил прозвучавшую в нем правду и вывел ее на некий новый уровень. В принципе я согласен с тем, что говорил Александр, с его критикой консерватизма как мобилизационной идеологии. Безусловно согласен я и с тем, что говорил Константин: о консерватизме как фундаментальном мировоззрении, от которого мы не можем отказаться. Я бы попробовал в блиц-режиме предложить другую реконструкцию этого мировоззрения: она не будет противоречить тому, что здесь было сказано, но будет являться немного другой.

Итак, консерватизм по отношению к чему? Что мы консервируем? Здесь возможны разные ответы, в зависимости от того, на каком уровне мы все это рассматриваем. Самый последний, фундаментальный ответ на этот вопрос звучит так: мы проявляем консерватизм по отношению к человеческой природе и бытию как таковому.

Володихин:

- Что же это значит? Стремимся законсервировать свои детские иллюзии?

Смех.

Ремизов:

- Нет, я бы не стал это психологизировать. Что такое консерватизм по отношению к бытию как таковому? Константин дал определение консерватизма как реализма, сказав: консерватизм - это предпочтение существующего несуществующему, и того, что существует долго - тому, что существует непродолжительно. Однако, если мы посмотрим на историю философии, метафизики, религиозных учений, то увидим, что эта идея далеко не бесспорна, не общепринята. Она отвергается очень многими. Именно здесь лежит полемический нерв консерватизма, который раскрывается в его споре, предположим, с гностическими мировоззрениями, с радикальными рационально-интеллектуалистскими мировоззрениями Просвещения, для которых разум становится эвфемизмом небытия.

Итак, консерватизм - это презумпция одобрения бытия. Что такое отвержение бытия, мы можем понять, посмотрев на какие-то элементы религиозного опыта. Есть религиозные системы, в которых само бытие является злом: быть - значит лежать во зле. Это имеет гностические корни. В этом смысле гностицизм и консерватизм являются, на мой взгляд, строгими антонимами, если говорить о последних смыслах и контекстах.

То же касается и человеческой природы. Как существует отвержение бытия, недоверие к бытию как таковому, так же существует и стремление к отвержению или преодолению барьеров, заключенных в человеческой природе: психофизических барьеров (расширение сознания), гендерного барьера (идеи андрогинности), других ограничений, создающих человека как такового. Консерватизм - это, мне кажется, такое отношение к человеку, которое выступает против ломки этих барьеров, против размывания человеческой природы.

Это и есть наиболее фундаментальный уровень: проявление консерватизма по отношению к бытию и к человеческой природе.

Холмогоров:

- Михаил, можно замечание? На мой взгляд, стремление к преодолению какой-то части барьеров человеческой природы для человека естественно. Ведь человек осознает, что он - существо несовершенное, что он может быть лучше. Человек, который совершенно собой доволен и лучше быть не желает - довольно странное существо. Для моего мировоззрения принципиально важно постоянное желание человека улучшить, модифицировать свое существование, приблизить себя как физический объект к некоему ощущаемому в себе идеалу.

Мне кажется, консервативный принцип реализма проходит в другом - в принципиальном антиутопизме, в признании того, что противоречие между реальностью и идеалом неизбежно. Нельзя, например, создать идеального человека усилиями самого человека. Консерватор стремится улучшить себя или общество, не ставя себе задачу во что бы то ни стало достичь идеала.

И еще одно. Часто консерватизм связывается с ретроградностью, с отвержением научно-технического прогресса - как отвергали его, например, в XIX веке Константин Леонтьев и другие тогдашние консерваторы, из убеждения, что он размывает и ломает нечто важное в человеческой онтологии. Но я, напротив, научно-технический прогресс оцениваю всецело положительно. Как по-твоему, это во мне говорит недостаточный консерватизм или что-то еще?

Ремизов:

- Я думаю, что нужно делать различие между простым изменением условий существования - и ломкой онтологии, ломкой человеческой природы.

Холмогоров:

- Тогда давайте как-то очертим неприкосновенные границы человеческой природы.

Крылов:

- Господа, можно и мне вклиниться? На мой взгляд, выступление Михаила очень удачно, раз вызывает столь бурные эмоции. Но я, как говорится, «не могу молчать». Диалог между Михаилом и Егором я считаю очень принципиальным и крайне важным, поскольку он, по большому счету, очерчивает основную консервативную проблему. Совершенно ясно, что есть что-то, чем поступаться нельзя; и столь же ясно, что есть что-то, что не просто можно, а необходимо расширять и менять. И действительно: это касается вопроса о человеческой природе. Если дойти до самого конца и посмотреть, по отношению к чему мы максимально консервативны? Ответ прост: к себе. Центр консервативности для любого человека - он сам. Это то, изменению чего мы максимально сопротивляемся - хотя бы потому, что не хотим умирать.

Володихин:

- Хочу быть собой - не мыться и не бриться.

Крылов:

- Вот-вот. Где разница между «быть собой» и «не мыться и не бриться»?

Андросенко:

- «Я» - это чистый, умытый и выбритый «я»...

Крылов:

- Вот в чем главный вопрос: где - возвращение к своей истинной природе, а где - ее недолжное изменение, которое ни к чему хорошему не приведет? Этот вопрос любой консерватор вынужден решать постоянно: если он о чем-то постоянно думает, то именно об этом.

Общего ответа на этот вопрос на самом деле нет. Мы не знаем себя в достаточной мере, не знаем, что такое наша природа - знаем только, что она искажена.

Святенков:

- Но как это доказать? Это интересный вопрос. В христианстве это просто вводится как аксиома - «первородный грех», но даже не объясняется толком, что это.

Володихин:

- Христианство предполагает, что человек очень многое утратил - кучу разных способностей, если переводить на человеческий язык.

Холмогоров:

- В этой связи интересна православная концепция апостасии: после некоторого периода позитивного возрождения человека, возвращения ему позитивных свойств, который консерваторы рассматривают как идеальное время - с Осевого времени до начала модерна - начинается процесс апостасии, то есть некоего вторичного грехопадения.

Крылов:

- Вообще говоря, достаточно распространено представление о том, что в ходе времени, в течение истории человек что-то утрачивает - и даже иногда забывает о самой утрате. Вот два примера, смешных, но вполне классических: один - из Талмуда, другой - кажется, из какого-то теоретика музыки XVI или XVII века. В Талмуде сказано, что после разрушения Иерусалимского храма все народы земли были за это наказаны довольно смешным образом: удовольствие от полового соития для всех уменьшилось в семьдесят раз. Забавная точка зрения - но с другой стороны, она объясняет многое в Библии.

Володихин:

- А вдруг правда?

Крылов:

- В самом деле: вдруг правда? А вот цитата из музыкального теоретика. Он говорит: «Музыка в наши дни ослабла: музыка перестала лечить даже ничтожные царапины». Потрясающая фраза, если вдуматься.

Володихин:

- Сейчас можно то же самое сказать о литературе.

Крылов:

- Да, сейчас мы можем сказать: слова перестали влиять даже на самых глупых людей. Через некоторое время будет непонятно, чем брала классическая литература XIX века, почему люди, читая книжки, стрелялись или шли в монахи.

Холмогоров:

- Сейчас уже совершенно непонятно, что такого в этом Гомере.

Володихин:

- Гомер был крут исполнением при дворах серьезных людей.

Андросенко:

- Все дело в том, что тогда не было телевизора.

Крылов:

- Возвращаясь к теме: вопрос о том, что же является нашей потерей, которую нужно восполнить, что - ограничением, которое нужно преодолеть, а что - нашей сущностью, которую преодолевать не нужно - это действительно Вопрос, который консервативная мысль решает постоянно. В то время, как антиконсервативная мысль занята прямо противоположным вопросом: что нужно сделать с человеком, чтобы он перестал быть человеком?

Ремизов:

- Думаю, на этой ноте я могу продолжить, поскольку мы вернулись к тому, о чем я говорил. При такой постановке вопроса, естественно, должен возникнуть вопрос о соотношении той реконструкции консервативной мысли, о которой я говорил - и христианского взгляда на человека. Мне представляется, что христианство, как и другие крупнейшие религиозные традиции, являются ареной столкновения консервативного и гностического мировоззрения. По моему ощущению, христианство не дает однозначного ответа - это именно арена столкновения различных мировоззрений, в нем присутствует внутренняя поляризованность.

Холмогоров:

- Это фактически так и есть: триста лет христианской истории ушло на борьбу с гностицизмом.

Ремизов:

- Да-да. Но и дальше гностицизм продолжает существовать, пусть и в снятом виде, в виде, например, Франциска Ассизского - по-моему, явление, принадлежащее к той же традиции, но все же не переходящее грань.

Володихин:

- Католики тебя бы повесили за такие слова.

Смех.

Ремизов:

- Альтернативу консервативного и антиконсервативного в христианстве, да и вообще в религиозных традициях, можно сформулировать так: в консервативной версии религия гарантирует статус человека и подтверждает его право на существование, в антиконсервативной - взывает к радикальному преображению и преодолению человека. В христианстве и то, и другое имеет право на существование, но консерваторы делают акцент на первом, антиконсерваторы - на втором. Поэтому для меня убежденный христианин - вовсе не обязательно консерватор: он может быть и радикальным антиконсерватором. То же самое и с бытием: есть тенденция к признанию благости бытия - и тенденция к тому, чтобы видеть в нем червоточину.

Холмогоров:

- Есть разница между червоточиной - и абсолютной неблагостью.

Володихин:

- Если есть червоточина, должен быть и червяк.

Ремизов:

- Итак, я рассматриваю различные религиозные традиции, в том числе и христианство, как арену столкновения консервативного и антиконсервативного мировоззрения. Поэтому, если мы говорим о консерватизме - религиозная традиция не является здесь ответом, а является полем, где задаются вопросы.

Холмогоров:

- Нельзя однозначно объявлять монашествующих носителями гностического мировоззрения.

Володихин:

- Монашество может быть очень модернистским, хотя бы в своей экономической жизни.

Ремизов:

- Мне, возможно, не хватает компетентности, чтобы об этом судить. Но я считаю, что христианство является великой традицией именно потому, что позволяет снять этот конфликт, который на метафизическом уровне абсолютно непреодолим, но на уровне человеческих институтов все-таки приводит к какому-то модусу вивенди.

Ремизов:

- Думаю, существует определенная двусмысленность в терминах «христианство» и «церковь». Под этими терминами мы можем понимать две совершенно разные вещи: конкретную историческую реальность - или идеальную норму. Если говорить об исторической церкви и историческом христианстве, то в них эта поляризация всегда сохраняется. На большее я не претендую и идеальный норматив оценивать с этой точки зрения не собираюсь.

А теперь я хотел бы перейти к актуальности.

Холмогоров:

- В самом деле, коллеги, давайте наконец перейдем к актуальности.

Ремизов:

Итак, что же актуального в такой реконструкции консерватизма? На первый взгляд - ничего. Но, если мы присмотримся, то увидим: существенная часть проблем, вокруг которых бьются сегодняшние западные политики и гуманитарии, которые структурируют западный общественный дискурс - вопросы биоэтики, абортов, отношения к гендерным вопросам - в точности повторяют эту повестку. Они касаются того, как мы относимся к человеческой природе. Неужели - как к конструктору «Лего», детали которого можно бесконечно комбинировать, вживлять какие-нибудь искусственные чипы, менять пол и т.д., путем технических ухищрений или генной инженерии? Для современного Запада этот вопрос очень актуален, и ответом именно на него является консерватизм.

Но, конечно, для нас он не является первостепенным. Перед нами сейчас стоят совсем другие проблемы, и в ближайшие 10-15 лет эти вопросы явно не будут для нас наиболее насущными. Как же в этой ситуации отвечать на вопрос об актуальности консерватизма?

Мне вспоминается статья Александра Самоварова, опубликованная на АПН, которая называлась «Оккультные силы России». Смысл ее был в том, что причина могущества элит, управляющих миром и, в том числе, Россией - в наличии у этих элит некоего фундаментального мировоззрения, фундаментальных представлений о мире и человеке. У мировых элит есть это мировоззрение, а у российских - нет, они только симулируют религиозность. Сами понимаете, если человек стоит со свечкой - о его религиозности это еще ничего не говорит.

Холмогоров:

- Я могу сказать, во что верит значительная часть нашей так называемой верующей элиты. Она верит в свечки, святые места и т.п. как в некий источник «power». Я объяснял это ярославскому владыке Кириллу. Он говорил: «Я не понимаю: все ездят на Афон, в другие места, какой-то благочестивый туризм. Почему же они не едут к нам в Ярославль, в Ростов? Сколько у нас здесь святых мест!» Но эти люди - именно «благочестивые туристы»: они уверены, что Афон - это круто, а Россия - нет.

Ремизов:

- То, о чем говорит Егор, свидетельствует о запросе среди части элиты на некое элитарное мировоззрение, предлагающее определенное истолкование предельных вопросов, без ответов на которые человек элиты неполноценен. Но поскольку не каждый человек элиты может быть философом и думать самостоятельно - очень хорошо, если будет существовать традиция, дающая уже готовые разработки. Так что же такое консерватизм в его актуальности для нас? Говоря попросту, это альтернатива масонству.

Одобрительные возгласы.

Ремизов:

- Это альтернатива тому антисистемному мировоззрению, которое владеет огромной частью элит существующего мира. Думаю, Неклесса во многом прав, когда говорит о реальности нового гностицизма.

Холмогоров:

- Вот что мне пришло в голову. Кто смотрел «Код да Винчи»? Помните эти две противостоящие друг другу силы: тамплиеры, искатели Грааля, с явными гностическими отсылками - и католическая организация, чей прототип «Opus Dei» и которая, наоборот, старается как-то сохранить текущую ситуацию?

Ремизов:

- Да, Егор, ты совершенно верно меня понял. И миссия консерватизма в актуальной действительности - это, на мой взгляд, консолидация элит вокруг консервативных ценностей.

Здесь есть, конечно, нюанс: гностическое антисистемное мировоззрение гораздо более благоприятно для обособления элит. Оно учит человека элиты, что есть человеческое дерьмо, и есть избранные: и ты - избранный. А консервативное мировоззрение учит прямо противоположному: ты избран и имеешь право на свою избранность лишь постольку, поскольку самоотверженно служишь людям, поскольку ты один из них. В этом смысле творческая задача состоит в том, чтобы наложить солидаристское мировоззрение на культурный элитизм. Но это решаемая задача - и, на мой взгляд, она сделает консерватизм гораздо более интересной, диалектичной, сложной, яркой традицией, чем масонство.

Холмогоров:

- Мне кажется, это противоречие снимается через идею пастырства. Ведь масса объективно нуждается в защите и охране, иначе ее просто разорвут на части. А базовый, структурообразующий элемент такого консерватизма - охрана человека как целостного существа, защита Антропоса.

Ремизов:

- Я бы еще хотел добавить. Я здесь говорил о человеке и бытии: но каков псевдоним «бытия» в общественных дискуссиях? Это народ. Наше отношение к бытию аналогично нашему отношению к народу. Философия одобрения бытия как такового - это философия одобрения своего народа.

Как же это должно выглядеть в проекции на политические программы, борьбу политических партий? Ответ простой: как угодно.

На мой взгляд, консервативная элита - это люди, которые соединены определенной, прямой или косвенной, клятвой верности определенным ценностям. Но, будучи объединены этой общностью, они могут иметь очень широкую свободу маневра в практической политике. Но эта свобода маневра должна ориентироваться на реализацию того, что им дорого - народ и человека в том виде, в каком им стоит дорожить. О конкретных проекциях этого мировоззрения говорить очень трудно, в разных ситуациях и в разные эпохи они могут быть весьма различными. Несомненно, это солидаризм в экономике, реализм во внешней политике, умеренный автаркизм и так далее. Но, по большому счету, это отдельная тема.

Рейтинг: Выбор оценкиПлохоНормальноХорошоОтличноВеликолепно

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 4.7 (3 голоса)

Обсудить в ЖЖ /

• Добавить комментарий

Комментарии: