Перспективы техноромантизма [Стенограмма Русского Клуба Ч. 1]

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

25 сентября 2008 года. Участвуют: Дмитрий Володихин, Александр Елисеев, Михаил Ремизов, Александр Рудаков, Александр Самоваров, Владимир Тор, Егор Холмогоров.

Холмогоров:

Тема нашего сегодняшнего заседания - это стратегия России 2020. Хотя мне не нравится это рубеж 2020, я бы скажем предпочел какой-нибудь 2025.

Ремизов:

3030 многовато.

Холмогоров:

Да. Или 2050 - у нас есть некоторые даже отличные от нулевых шансы дожить. И в этом смысле, конечно, важна та тема, которой коснулся в прошлый раз Михаил Ремизов. Тема того, что фактически до сих пор, несмотря даже на наши усилия, если сформулирован некий набор консервативных идеологем для России, национально-консервативных (причем, работающих скорее в части национальной, а не консервативной), то целостная консервативная стратегия будущего, в общем, до сих пор как-то не предложена, не намечена, и не обозначены даже пунктиры ее вывода куда-то.

Тезис первый: говорить о том, что война приостанавливает модернизацию страны, нельзя. Наоборот, война - это единственное, что придает какую-то серьезность этой модернизации. Даже такая неоднозначная в социо-культурном отношении вещь, как петровская модернизация, стала возможна только благодаря войне и патриотическому подъему. Если бы не было этих двух центральных аргументов, то Петра бы просто скинули. Грубо говоря, не первый, так второй, не второй, так десятый стрелецкий мятеж бы удался бы. Удалось бы восстание Булавина или кого-нибудь еще.

Так вот, тезис второй, о котором говорил Михаил Ремизов. Это тезис о том, что главным ресурсом модерна является человек, созданный обществом традиции. Что, грубо говоря, использование этого человека, его качеств (причем, я бы уточнил, что это человек, созданный христианской традицией, потому что человек, созданный нехристианской традицией, он, в общем, в значительно меньшей степени способен к продуцированию модерна, причем и в его хороших, и в его плохих чертах). К тому моменту, когда этого человека сжигают - сейчас, как можно судить, это сжигание подошло практически к концу, модерн, я думаю, действительно заходит в тупик.

Но в чем проблема в данном случае с российской модернизацией. Как она исторически производилась? Эта модернизация начиналась всегда с уничтожения и с отставки русского традиционного человека. То есть, грубо говоря, он сжигался не в процессе каких-то преобразований, его энергия, это его перемалывание, уходило не на создание каких-то инноваций, каких-то новых ходов, новых культурных стратегий - она просто отметалась сразу, как негодящаяся. То есть, фактически, русскому традиционному человеку отказывалось изначально в праве быть человеком, по крайней мере - в том смысле, который необходим для модернизации.

В результате возникла странная вещь. Я сейчас читал книжку русского традиционалиста XIX века Михаила Кояловича. Это очерки русской историографии. Здесь под русским самосознанием подразумевается, прежде всего, русское самосознание, выражающееся, прежде всего, в летописном предании, потом в русской науке и т.д. Я там, кстати, довольно много всего интересного обнаружил, в числе предтечу русского консерватизма на 20 лет старше Бёрка. Это фигура, о которой мы очень мало знаем - то есть все знают Щербатова, но Щербатов - это не совсем классический консервативный мыслитель.

Это Иван Никитич Болтин. Дело в том, что, скажем, его построение, его критика - это, фактически, один из первых русских полемик против русофобии - ну скажем, например, его критика освободительных проектов, как они там строились при Екатерине, там освобождение крестьян и т.д. - она просто абсолютно консервативна по своему духу и по своей логике.

Я это говорю к тому, что Коялович дает совершенно беспощадную жесткую характеристику мировоззрению такой как бы значимого исторического фигуры, в т.ч. и для дискурса, и для мышления нашей нынешней власти, как ни странно, как Сергей Михайлович Соловьев, автор такого наиболее масштабного как бы обобщения русской истории. Коялович отмечает следующий факт. Вся история Соловьева строится на идее разрушения. Что ради вхождения в Россию общечеловеческих начал все время надо что-то в России разрушать. Сначала князья разрушают родовой быт. Потом самодержавие разрушает удельный вечевой быт князей. Потом Петр разрушает самодержавие. Потом Екатерина разрушает что-то из того, что сделано Петром. И так далее. То есть все время эта вот логика разрушения. До начала как бы действия. То есть, грубо говоря, и использование некой исторической энергии традиционного человека - точнее, неиспользование его, поскольку ему отказывают от включения в модерн - то есть в этом смысле, на самом деле, сейчас с точки зрения этого диагноза мы имеем странную картину, при которой фактически никакая модернизация в современной России невозможна ввиду отсутствия того самого традиционного человека, который способен ее производить.

Сначала надо каким-то образом создавать этого традиционного человека. Если хотите, вырастить в каком-то питомнике даже. И уже потом, после этого, или в каком-то параллельном процессе с этим можно ожидать, что он будет действительно эффективен и продуктивен в каких-то инновациях.

Я и, думаю, вы тоже, ощущаете некое безвоздушное пространство вокруг. Не хватает людей. Не хватает идей. Не хватает каких-то мощностей. Не хватает квалификаций и т.д. Пока вытянешь один какой-то участок, другой начинает завязать. Мне кажется, что это связано именно с фактическим отсутствием этого традиционного человека, который способен эти инновации продуцировать. Но я могу ошибаться. Может быть, дело в чем-то другом. Может быть, в исчерпанности этих инновационных стратегий. Может быть, в том, что мы вообще что-то куда-то не туда смотрим. Вот такая постановка вопроса.

Рудаков:

Я говорить буду не о том, что ждет нас в 2020-м году, а хотел бы перенести ваше внимание к событиям 1700-летней давности, поговорить о реформах Константина Великого, которые, ну если исходить из 306-го года как начала его политического проекта, как раз на год 320-325 должны были выдавать какие-то результаты.

Я надеюсь, что все не шокированы этим, никто нее упадет со стула, так как все это будет иметь прямое отношение к тем темам, которые мы сегодня обсуждали.

Егор сказал несколько интересных вещей, с которыми я абсолютно согласен. Первое - это качество того человеческого материала, с которым нам приходится работать. В самом деле, тот человек, который строил Советский Союз и Советскую империю, тот человеческий материал, который достался большевикам - это действительно был человеческий материал общества традиции. Это были люди, которые были воспитаны в соответствии с православными принципами, с определенными представлениями о подвиге, самопожертвовании, праведности и т.д. Советская власть просто экстраполировала эти принципы на некий фальшивый иконостас, где Троицу заменили Маркс, Энгельс и Ленин, и далее есть масса интересных исследований о том, что вся сложная система героев, основоположников и предшественников советской власти один в один копировала православие. Вплоть до аналогий Томаса Мора с праотцем Авраамом, декабристов и Радищева - с ветхозаветными пророками и т.д. Соответственно, эта инерция действовала на протяжении нескольких поколений, и понятно, что само по себе смена религиозной доминанты с православия на крипторелигию коммунизма не должна была привести к каким-то мгновенным результатам на уровне психологических мотиваций. Те же самые люди делали то же самое, чему их учили, только под другими знаменами.

Но это не могло продолжаться бесконечно. Прошло пять поколений, и каждое поколение вносило свою деградационную лепту в этот капитал разрушения общества традиции. И сейчас мы имеем то, что имеем. Мы имеем совершенно разложившийся социум, который неконкурентоспособен, даже если сопоставить его с социумом американским.

Мы смеемся над Сарой Пэйлин. И думаем, что какой же бред она говорит, она не может связать двух слов, какие там у нее семейные скандалы и т.д. А между тем Сара Пэлин являет собою некий архетип поведения женщины в обществе, благодаря которому это общество является конкурентоспособным. Это активная, энергичная женщина, которая рожает детей, ходит в церковь. Пусть она экзальтированная пятидесятница - в данном случае это не важно. Для Америки это традиционная религия.

Она отстаивает некий набор консервативных идеалов, очень простых, понятных домохозяйке. Тем не менее, таких Сар Пэйлин в Америке десятки миллионов.

Мы видим некий лик Америки на экранах видеомагнитофонов, но те люди, про которых Голливуд показывает кино, это не те люди, на которых держится американская армия, правосудие и прочие институты. Держится гораздо сильнее, чем в Европе.

Когда мы сравниваем экономический потенциал Америки и Европы, когда мы сравниваем интеллектуальный потенциал, мы очень часто забываем о потенциале социальных связей, социальной устойчивости. По которому, конечно же, американское общество на порядок превосходит все остальные.

Не будем здесь обсуждать Китай с его ГУЛАГовским национал-капитализмом или Индию с ее языческим архаичным кастовым строем, где представители низших каст до сих пор ходят в школу, слушая уроки из-за двери, и их кидают в костер за то, что они ходят по шоссе или бульварам, которые предназначены для представителей высших каст. А также где линчуют христиан не далее как буквально месяц назад, что совершенно, кстати, было не замечено Европой.

Холмогоров:

Традиционных индийских христиан или каких-то?..

Рудаков:

Традиционных индийских христиан, которые когда-то имели унию с Ватиканом и которые там существуют начиная со II века. Это делают «Вишну Хинду Паришад» и прочие структуры, которые находились там у власти до последнего времени.

Вопрос заключается в чем. На самом деле, мы должны очень четко отдавать себе отчет, что глупые американцы, над которыми мы смеемся, по степени своей социальной устойчивости превосходят все остальные цивилизационные проекты, вместе взятые. А уж интеллектуальный потенциал они как-нибудь перекачивают. Они успешно занимаются выкачкой мозгов из Европы, они достаточно успешно используют военное, экономической давление, дипломатию, и все, что им доступно. Намертво привязывают евро к доллару и решают все остальные проблемы. Потому что там есть человеческий материал. Это очень динамичный человеческий материал, который, в принципе, в силу, быть может, своей некоторой наивности, в силу некоторой своей интеллектуальной примитивности выполняет свои задачи.

Вступление небольшое, почему я хотел говорить о Константине Великом. Константин Великий пришел к власти тогда, когда Римское государство разложилось абсолютно, и с человеческим материалом там было очень плохо. А ситуация была довольно сложной, поскольку Империя находилась в кольце врагов, со всех сторон там наседали варвары. Западные границы - германские племена, которых было очень сложно остановить, соответственно с Востока - поднявшаяся Персидская империя. Армия была деморализована, дисциплина была ужасной. Все попытки восстановить старые римские гражданские добродетели проваливались одна за другой, и кончилось это установлением в Риме режима такого бандитского беспределе, то есть того, что мы наблюдаем в 90-х годах. Собственно, это и было то, с чем начинал свою борьбу Константин Великий в начале своей политической биографии. Это не столько был поход религиозный против неких деспотов, сколько поход чисто политический, направленный на ликвидацию таких чиста обнаглевших бандитов, которые просто возвели аморализм в культ.

Володихин:

Закон и порядок!

Рудаков:

Да, это закон и порядок. Это некий Ordnung, который он отстаивал. Он взял Рим и после этого столкнулся с проблемой, что делать дальше. Потому что он прекрасно понял, что опираться ему абсолютно не на кого. Первый же аристократ, которого он поставил на место своего госсекретаря, попытался устроить против него заговор. Спустя полгода ему пришлось просто отрубить голову. Другие проблемы возникали на других кадровых позициях. Возникал вопрос, где же брать людей. Мы оставляем за скобками вопрос о религиозности Константина, и думаем над тем, каким образом он решал задачу рекрутирования кадрового резерва. А решал он ее очень интересным образом.

Первое, что он сделал, это очень интересный шаг: он издал закон, согласно которому все гражданские дела переходили в компетенцию церковных судов на любой стадии процесса - в том случае, если хотя бы один из участников этого процесса об этом попросил. К чему это привело? Это привело к очень интересной ситуации, потому что судебная система там была так же коррумпирована, как и наша. Римская правда достаточно формалистична. Это как бы пример такого тупикового нормативизма на том этапе развития, и доказать что-то в этих процессах было абсолютно не возможно (если не давать каких-то взяток). Кроме того, магистраты были коррумпированы, разложенцы - в общем, полная копия того, что мы видим сегодня.

Константин создал нечто типа прецедентного права англосаксонской системы. Он заявил, что есть некий человеческий материал, что вот есть епископы, которые стоят на некой нравственной высоте. Поэтому в тех ситуациях, когда трудно установить истину опираясь на классические формальные юридические процедуры, они будут решать вопросы по своему усмотрению. Их решения будут прецедентом для всех аналогичных дел.

Это привело к тому, что судебная система заработала, поскольку суды были разгружены от гражданских дел. Масса людей заинтересовалась христианством, потому что поняла, что это единственный способ избавиться от заведомого поражения в правах и того, что сейчас называют рэкетом. Тогда все это было очень распространено.

Холмогоров:

То есть получается, что куриалам было выгодно стать христианами, потому что это позволяло им защититься.

Рудаков:

Но при этом ему чтобы вести процесс, опираясь на некие библейские нормы, приходилось пройти ликбез и изучить контент, которым они должны были оперировать.

Володихин:

Если перейти на современный язык, это передача части полномочий МВД и Министерства юстиции РПЦ. Об этом написан роман Сергея Чекмаева «Анафема», который наделал достаточно много шума и, в общем, я бы сказал, у него было не так уж мало сторонников.

Рудаков:

Пока что мы просто приводим некие исторические аналогии. Потому что выступление под лозунгом передачи чего бы то ни было РПЦ - мы не можем добиться, чтобы РПЦ учила детей в первом классе, рассказывая им о том, что князь Владимир крестил Русь. Потому что считается, что после этого они вырастут религиозными фанатиками, будут заражены ксенофобией и наше государство рухнет.

Поэтому мы не будем говорить о передаче чего бы то ни было. Мы сошлемся на очень эффективный исторический прецедент. Потому что государство было похоже на наше.

Какую проблему еще решил Константин? Кадровый резерв после того, как он захватил Восточную часть империи - а поход этот во многом, если брать чисто политологический расклад, был во многом поход за кадрами, там, собственно говоря, и жили те христиане, на которых он собирался опираться. Их было много. Зачем они были ему нужны? Они были ему нужны для того, чтобы построить на них новую управленческую структуру Империи.

Константин Великий, не объявляя христианство официальной государственной религией и вообще не устраивая какого-то такого странного религиозного ажиотажа, дискуссий о выборе веры и т.д., просто укомплектовал госаппарат христианами больше чем на половину. Раньше в это никто не верил, сейчас после того, как археологи посмотрели надгробные надписи, проанализировали имена - оказалось, что да, это так.

Холмогоров:

Маленькое уточнение. Вообще христиан в государственном аппарате было довольно много уже при Диоклетиане. Диоклетиан до начала гонений в значительной степени уже опирался на христиан.

Рудаков:

Их было в армии достаточно много, но не в госаппарате. Госслужба в Римской империи была связана с языческим жертвоприношением, и христиан там не могло быть по определению. Поэтому Константин делает еще один важный момент. Он отделяет государство от языческого культа, и магистрат может не совершать никаких жертвоприношений в процессе осуществления своих действий. Такое вот отделение языческой церкви от государства.

Откуда еще брались кадры? Впервые вообще в истории античного мира Константин издает указ, создающий некую крайне упрощенную процедуру освобождения рабов для церкви. В Римской империи освободить раба было довольно сложно. Это можно было сделать путем целого ряда формальностей. Константин Великий предписал делать это в воскресные дни, когда все правовые мероприятия вообще были освобождены, и позиционировал это как крайне полезное богоприятное дело. Это дало возможность пополнять кадровый резерв.

В обычной ситуации человек долго бы болтался в статусе вольноотпущенника, и только его дети могли бы реально на что-то политически претендовать. Здесь ориентация человека на определенный ценностный набор вела к стремительному подъему его карьерного лифта. Здесь все это происходило очень быстро.

О чем это все говорит? Это говорит о том, что пример творческого применения социальных технологий в государстве, которое было очень сложным, и которое гораздо больше похоже на наше государство современное, чем...

Володихин:

Чем хотелось бы.

Рудаков:

Чем Государство Российское XIX века. В этом мало кто отдает отчет, но с точки зрения социологических критериев это так, по большому счету.

Технологии были использованы и применены. Каким образом это соотносится с нашей сегодняшней текущей ситуацией? Речь, конечно, не идет о передаче каких-то функций - судебных, кадровых или каких-то еще какому-то институту, связанному с Русской Православной Церковью. Поскольку в нынешних условиях это просто, во-первых, невозможно, а во-вторых потому, что внутри церковных структур нет людей, которые смогли бы делать это с энтузиазмом. Они ориентированы на принципиально другие вещи. Это сохранение церковного единства, это воссоздание церковной инфраструктуры, разрушенной большевиками: строительство храмов, воскресных школ. Сейчас это уже организация церковного просвещения - судя по тому, что я наблюдаю по своему приходу. Но это никак не вмешательство в политику в активном его варианте.

Но здесь могут быть и другие варианты, другие аналогии. Я не обязательно хотел бы увязать это с какими-то религиозными аналогиями.

Вопрос заключается в другом. Государство должно создать некий социальный лифт, который бы поднимал наверх людей с определенными ценностными установками.

Надо ориентироваться не на технологии, а на людей. Люди сами в состоянии изобрести технологии, если для них создать соответствующую среду. Среду наибольшего благоприятствования психологического, идеологического. Надо отталкиваться от личностей, а не от процессов. От субъекта, а не от конструкций, которые он создает. До тех пор, пока мы будем ориентироваться на технологии и на то, что будет некто, кто технологию изобретет - все равно какую технологию: политическую, идеологическую, социальную - а потом мы будем ее тиражировать, - это значит самым неуместным образом переносить подходы из современного бизнеса, естественных наук, из производства - в гуманитарную сферу, которая имеет свою специфику.

Холмогоров:

Маленькая ремарка. Вот как раз образцово-показательный случай с Чубайсом. Грубо говоря, есть правильная технология. Есть человек, который опять же имеет имидж технократа. Давайте технократ будет заниматься правильной технологией. До этого, грубо говоря, он занимался неправильной - приватизацией - теперь будет заниматься правильной. Как он займется, мы все понимаем. Думаю, статью Борисова на Русском Обозревателе о том, как приватизировали РАО ЕС вы все прочли, но проблема в другом. В общем, Чубайс - это человек, позиционировавший себя в ценностном плане как отрицательный персонаж. Я не говорю об его практических делах как приватизатора, вице-премьера и т.д. Я имею в виду его исключительно публичные высказывания в интервью, на телевидении, на радио, в журналах и т.д. Самоопределение по отношению к Достоевскому...

Малер:

В этом есть элемент эпатажа колоссальный...

Холмогоров:

Но имидж Чубайса - это имидж человека, воплощающего в себе некий антисистемный элемент. Антисистемный на таком глубоком, фундаментальном уровне.

А вот в в большевистский период , при всех понятных его чудовищных минусах, в стране осуществляли те люди, которые составляли систему из спецов, причем достаточно эффективную в каких-то вопросах, но при этом функции принятия решения принадлежали людям, которые действовали в определенной ценностной, в определенной политической и так далее логике, а не в логике что называется чистой организационной эффективности. И на самом деле, они удержали эту власть. К сожалению, может быть но удержали.

Причем понятно, что, грубо говоря, технократическое правительство на месте ленинского Совнаркома слилось бы через пару-тройку месяцев.

Рудаков:

То же самое можно сказать и о Николае II, который убрал технократического Витте и поставил ценностно и идеологически мотивированного Столыпина, в результате чего революция была подавлена, почти все нехорошие люди поехали в столыпинских выгонах и надели столыпинские галстуки, а в стране установился вот этот вот замечательный серебряный век, который длился еще целых десять лет - благодаря такому решению.

Надо понимать, что подобный принцип рекрутирования властной элиты существует сейчас вло всех эффективно развивающихся цивилизационных проектах. Это и американский проект - если вы посмотрите на того же самого Обаму, который является представителем афрохристианского мировоззрения, абсолютным идеалистом и идеологически мотивированным человеком. Он верит в Бога, он верит в некую свою социальную миссию, у которого есть идеалы, ценности - справедливость и т.д. Истеблишмент консолидируется вокруг Обамы, как мы видим, а кампания МакКейна - это кампания такая вот политтехнологическая в российском варианте 90-х годов.

Холмогоров:

Даже Пэйлин его не вытащит?

Рудаков:

Нет, конечно нет.

Тот же самый Буш, над которым мы так долго смеялись, это, безусловно, ценностно и идеологически мотивированный человек. Пусть его вера кажется нам примитивной, пусть его набор представлений кажется нам смешным. Темнее менее, для него в иной политической версии, чем для Обамы, но для него актуально христианство, для него актуальны вопросы Бог, семья, родина, ценности, нация и т.д.

Если мы возьмем китайскую элиту, она безусловно идеологически мотивированна. Хотя то, что пишут у нас о ней - это тоже некое переворачивание проблемы с ног на голову. Про неких технократов, инженеров, которые заседают там, принимают какие-то решения, ведут какой-то бизнес и т.д. Это не так, политическая элита рекрутируется из идейных приверженцев идеологии неомауизма современного.

На этом фоне политическая элита Евросоюза совершенно неэффективная, опереточная, неспособная к какому-то реальному политическому действию смотрится достаточно смешно. Хотя, если брать гуманитарный блок, он наполнен людьми, которые позиционируют себя как таких вдохновенных идеалистов. Тот же самый Милибенд, который любит произносить пафосные речи на тему борьбы с климатической угрозой. Ног особенность Европы заключается в некоторой имитации ценностной позиции. Исключая Кушнера, у которого ЦРУшное прошлое.

Отрицательный ценностный отбор. Человек в 60-70-х годах был новым левым, потом он стал новым лейбористом, новоцентристом... Но даже они пытаются имитировать этот ценностный заряд.

Володихин:

Они ими быть не могут, в принципе. Такого человека - настоящего - на верх поднять невозможно. Но сымитировать настоящую суть - это и есть основной пиаровский ход последнего десятилетия.

Рудаков:

Главной угрозой, которая стоит сейчас перед нами, я считаю то, что мы сейчас вползаем в ситуацию, когда подобная имитация в нашем российском варианте становится востр6ебованеной, она начинает оцениваться как признак такой политтехнологической эффективности и как некое качество, которое позволяет говорить об управляемости этим человеком.

Если это станет нормой, нас ждут очень тяжелые времена. Мы просто рискуем столкнуться уже не с ценностной, а с кадровой катастрофой в самое ближайшее время.

Володихин:

Я совершенно согласен с тем, что хорошим выходом из нынешнего положения и хорошей перспективой на будущее было бы создание ценностноориентированной элиты или, на первом этапе, если смотреть на вещи более реалистично, хотя бы ценностноориентированного экспертного пула, пула базовых исполнителей.

Но хотел бы к этому добавить три очень важных, на мой взгляд, пункта, связанных с тем же в общем-то словом, с тем же пафосом, с которым было связано выступление Егора. Этот пафос можно обозначить одним словом - модернизация.

Действительно, политическая элита России демонстрирует колоссальное рвение на внешнеполитической арене, демонстрирует колоссальные внешнеполитические амбиции. Очень хотелось бы думать, что все это ну хоть немного всерьез, в какой-то степени не информационная кампания. Но если это так, если мы можем подозревать под этим хотя бы 30 % основательной политики , а не информационных мероприятий, то в этом случае следующий естественный ход - переливание тех самых политических амбиций в политику внутренней модернизации. Что означает, прежде всего, конечно же, модернизацию промышленную, научнотехническую, инженерную. Модернизацию инфраструктуры, систем связи, систем коммуникаций - иными словами то, о чем много раз писали Вадим Цымбурский и писал я - а именно, очень значительное переустройство внутренних экономических связей России и очень значительное инвестирование средств в подъем промышленности и технологической сферы. Здесь необходимо не то, что продолжалось на протяжении последнего десятилетия, как этому десятилетию не относиться, а финансирование, повторяю, взрывное. Взрывное финансирование данной сферы, иначе никаких успехов добиться не удастся. И, полагаю, попытки обозначать действия на этом фронте просто напросто означают прохождение точки невозврата после которой остатки советской инфраструктуры, советского ВПК, советских промышленных мощностей просто превратятся в ржавь и дом престарелых научников.

Холмогоров:

Ты перечислил все то, что нужно модернизировать. С точки зрения того, о чем говорил Саша Рудаков, это сводится к формуле: попытка построить дороги с помощью дураков.

Володихин:

Я в принципе одобрил, то что сказал Саша Рудаков. Я просто пояснил, зачем нужно то, о чем сказал Саша Рудаков. С помощью кадрового пула необходимо решать определенные национальные задачи. То, в чем нуждается нация. Она нуждается в модернизации, говорил я. Для этого нужны люди, о которых говорил он. Для того чтобы получить таких людей, на мой взгляд, необходимо применить несколько стратегий, которые я условно бы назвал тремя терминами.

Первая - это технорромантизм.

Второе - новая сословность.

Третье - воцерковленная наука.

Что касается техноромантизма, это словечко уже возникло несколько лет назад. В основном, в лоне литературы. Оно обозначает то, что не только инженеры и технари, но и гуманитарии испытывают тоску по тому модернизационному пафосу, который в настоящее время отсутствует. Иными словами, необходимо сознательное участие государства в культурной сфере, которое возобновило бы идеал блистательного ученого, успешного инженера, изобретателя, короче говоря - человека, связанного с техническим прогрессом. Этот пафос у нас был в 30-х. Как к этому времени не относись, но он дал свои положительные плоды.

Этот пафос у нас был в 60-70-х. Насаждался нелепыми и непродуманными мерами, но даже эти нелепые и непродуманные меры дали в общем довольно приличный результат.

Малер:

Людей, которые на этом пафосе были воспитаны, а потом уехали на Запад.

Володихин:

Да, действительно. Как минимум, нам грозит, что люди, воспитанные здесь на этих идеалах могут впоследствии уехать. Но это уже следующая мера - вторая или третья. А первая мера - необходимо очень серьезное инвестирование в культурную сферу. В кинематограф. В литературу. В электронные игры. В эстраду. Не стесняясь присутствия государства на этом поле, чтобы кино, литература, эстрада, электронные игры говорил: «Если ты ученый, инженер, технарь - ты крут!». На самом деле, образ сумасшедшего ученого, который создан в кинематографе Соединенных Штатов, дал неплохие результаты. Нам нужно больше, нам нужно много. Нам нужен техноромантизм.

Нам нужно, чтобы люди опять любили заклепки на броне. Нам нужно, чтобы люди опять любили космические корабли. Нам нужно, чтобы люди опять любили этику научного поиска, этику открытий и изобретений, этику научных достижений. Это необходимо. Это как воздух необходимо. Потому что наша научно-техническая сфера дохнет. И что не говори, усилий, чтобы ее реанимировать, предпринимается недостаточно. Хотя бы, я не говорю, что туда нужно давать деньги как минимум на повышение зарплат и на научно-исследовательские усилия, хотя бы дать средства на то, чтобы образ ученого, инженера и изобретателя был поддержан в современной массовой культуре. Это раз. Техноромантизм.

Второй момент. Воцерковленная наука. Естественно, конечно, мне хотелось бы видеть в крупнейших вузах и в научно-исследовательских институтах часовни, церкви, мне хотелось бы видеть кафедры и целые факультеты, которые изучают историю церкви и т.д. И во многих местах это делается. В частности, прекрасный пример - МГУ, где возникли кафедры истории церкви. Но в общем я отдаю себе отчет, что значительная часть научного сообщества, к сожалению, пока еще настроена антицерковно. Не скажу, антихристиански, хотя и это есть отчасти, но антицерковно - точно.

Я рекомендовал бы государству вложить деньги в устройство клубов, своего рода дискуссионных центров, в которых принимали бы участие и представители церкви, и представител и науки. Как гуманитарной, так и точной. То есть, иными словами, необходимо введение таких сообществ, в рамках которых кадры исследовательские и кадры технические встречались бы с представителями церкви и там происходило бы общение и сближение. Возможности воцерковления тех научных кадров, которых можно воцерковить.

В церкви есть колоссальный мобилизационный ресурс. Если будет на уровне верхов отмашка...

Ремизов:

Должен быть какой-то круг церковных иерархов и/или интеллектуалов, которые, так сказать, эту идею исповедуют.

Володихин:

Я понял, Михаил. На мой взгляд, для огромного количества образованных иереев существует нехватка в социальном заказе. Условно говоря, они и готовы бы участвовать в общественной жизни, но иерархическая дисциплина в значительной степени ставит им границы, за которые они не могут заходить. Им нужно разрешение, благословение свыше, чтобы они работали.

Ремизов:

Я не об их вовлеченности в общественную жизнь, а именно о том, насколько их мировоззрение благоприятствует культуре развития. Отвечает ли оно тому самому техноромантизму, о котором ты говоришь?

Володихин:

Церковь представляет собой такой пестрый цветник, что там найдется всякой твари по паре. Я думаю, что в РПЦ есть достаточно значительное число людей, которые могут с достаточно хорошими знаниями и с хорошим энтузиазмом участвовать в этом процессе. Разумеется, не все, не половина. Но процент таких людей в церковной иерархии велик.

Мне также знакомы несколько человек, которые приняли бы участие в этом с удовольствием, и в общем я порекомендовал бы их участие с самой положительной точки зрения.

Ну и, наконец, последнее. Новая сословность. Техноромантизм и воцерковленная наука - это то, что понятно, так сказать, на ближайшее время, на ближайшие годы. На мой взгляд, модернизация может быть успешна только если учитывать, что общество XXI века уже лет через 15-20 просто не будет функционировать ни по каким классическим законам социологии и экономики. Социальная структура общества изменится кардинально. С этой точки зрения полезно было бы давать возможность самоуправления на профессиональном уровне. То есть определенные административные прерогативы, которые будут даны государством не территориальным ячейкам, па профессиональным. Военным и ученым. Я горю ученые, а подразумеваю ученые, инженеры, технари. Возможность самоуправления на уровне компактного территориального деления, собственных культурных, социальных учреждений... Решение даже определенных судебных вопросов внутри сообщества военных и внутри сообщества интеллектуалов. Я говорю об этом совершенно серьезно. Иными словами, уничтожение современной атомизации социума, формирование крупных социальных организмов хотя бы на началах профессиональной самоорганизации.

Холмогоров:

У меня есть несколько небольших реплик к твоему интереснейшему выступлению. Реплика первая, относительно того, какими средствами стимулировался научный поиск, мышление и т.д. - вот эта вот атмосфера 60-70-х годов. «Десять дней одного года», «Понедельник начинается в субботу» и т.д. Все, что я знаю на эту тему, говорит о следующей интересной вещи. Там для стимулирования этой среды с какого-то момента (собственно говоря, с момента оттепели) была начата социально очень нечестная игра, а именно эти слои подкупались большим уровнем свободы, причем такой вот немножко либеральничающей, западничающей, дисседенствующей свободы, чем предоставлялось остальному обществу. Гуманитарной, например, интеллигенции и т.д.

Тем самым набор западных ценностей признавался как объективно соответствующий человеческому достоинству. За то, что вы работаете на оборонку, мы вам даем жить в соответствии с этим человеческим достоинством. Остальным не даем.

Володихин:

Я понял, Егор. Я отвечу на это метафорой. Представьте себе, что по морю в военное время идет конвой. Транспорт и эскадренный миноносец. Появляется неприятельская подводная лодка, дает залп с двух торпед, транспорт тонет, эскадренный миноносец получает повреждения. Эскадренный миноносец на вершок от того, чтобы затонуть - но в принципе, поднять его еще можно. Но специалисты, которые могут это сделать, находятся в воде. Они попрыгали с борта транспорта, когда тот тонул. В воде на самом деле много народу. Пятьсот человек. Из них специалистов, которые нужны для выживания эскадренного миноносца - двадцать. Вопрос: вылавливать всех без разбора или выловить первоначально тех, кто сможет заклепать пробоину и наладить работу винтов?

Я, собственно, к тому, чтобы смотреть на эти вещи прагматично. Да, всех сейчас вытащить не удастся. Да, будет нечестно.

Холмогоров:

Понимаешь, я смотрю на это как раз совершенно прагматично. Я понимаю, почему это делалось, хотя тому же Сталину удавалось выстраивать какие-то другие механизмы воздействия на ту же самую среду. Но проблема в том, что в итоге именно эта научно-техническая интеллигенция вложилась очень значимо в то, чтобы Советский Союз сломать. Она составляла важную критическую массу на всех митингах 89-го года, 90-го года...

Володихин:

Я бы сказал, что и сторонников власти там было также очень не мало. Они потом проявлялись и в 90-х, и даже до сих пор проваляются.

Холмогоров:

Они проснулись, грубо говоря, после 91-го, когда поняли, что вообще произошло. Еще одно замечание, к вопросу о техноромантизме. А не получим ли мы эффект Калашникова? Что сидит офисный планктон, читает увлекательные книжки Володи Кучеренко. Пафосно обсуждает их в Интернете. И всё. Прочитанное никак не определяет их практическую деятельность или изобретательство, или еще что-то.

Володихин:

Одно дело, стимуляция определенных идеалов в культуре. Другое - работа государственных учреждений, которые финансируют, прежде всего, абсолютно полезные для страны и для нации проекты. Здесь нужно определенное соответствие. То есть те люди, которые не пригодились внутри этих проектов (а их должно пригодиться очень много), пригодятся в качестве маргинальных гуманитариев, которые будут отстаивать те же самые идеалы в сфере культуры.

Холмогоров:

А надо ли гуманитариям считаться маргиналами?

Ремизов:

Культивация техноромантизма в духе Максима Калашникова, если мы попробуем распространить эту модель на общенациональную пропаганду, просто мультиплицировать ее масштаб, она будет способствовать формированию достаточно иррационального, фентезийного мировоззрения. Это определенное технецистское фентези. Для того чтобы реально обеспечивать культурные предпосылки научно-технического прогресса, это техницистское фентези бесполезно. Потому что собственно научная инженерная работа производится изнутри иного мировоззрения.

То мировоззрение, изнутри которого происходит эта реальная научно-техническая работа, допустим, физикоцентричное 60-7-х годов - оно потерпело крах. Сейчас, может быть, есть альтернативное мировоззрение, которое, может быть, уже на базе биологического фундамента. Оно имеет очень такие тревожные и антиконсервативные зерна.

Володихин:

Это как делать. Есть определенные задачи. Под них необходимы инвестиции в культуру. И в дальнейшем все зависит от качества того, как это будет проделано.

Ремизов:

Дело-то не в деньгах, дело в мировоззрении, на базе которого будет происходить научно-технический прогресс.

Володихин:

Я считаю твердо, что это техницистское фентези, которому можно в качестве одного предела пристроить информационное фентези (компьютерное и т.д.) и, с другой стороны, биологическое фентези - это нормальная предпосылка для того, чтобы у пары поколений возник интерес к этой сфере.

Ремизов:

Проблема престижа науки - она есть. Но существует еще процесс саморазвития научно-технического знания. Момент, когда делаются научные открытия или изобретаются звездолеты - их изобретают не конкретные люди даже, хотя они могут делать какие-то прорывы, фактически эти прорывы генерирует сама система, которая дозрела до этих подвижек. Вопрос в создании этой социальной информационной системы - а не желания у человека совершить прорыв. Желание может быть гигантским. Но если нет системы, прорыва не будет.

Володихин:

То, что я говорю - это просто самый эффективный способ подпитки этой социальной информационной системы. Не будет желания в ней присутствовать, ее не станет, потому что там просто не будет людей, которые этим занимаются всерьез, которые готовы на это жизнь положить.

Во всяком деле нужны фанатики.

Рудаков:

Чем американцы сильнее нас и чем они переигрывают. Если бы на дискуссии, подобной нашей, собрались бы, допустим, наши коллеги из какого-нибудь американского университета, они очень четко прописали бы себе какую-то одну локальную тему и очень аккуратно высказались по ней. Они, возможно, сделали бы это по глупости своей, от узости своего кругозора, от того, что больше они ничего не знали и им больше было не о чем говорить, но...

Холмогоров:

У нас тоже есть определенная технология. Мы все-таки снимаем большими пластами. Это по-своему эффективно.

Все-таки я хочу еще дополнить Михаила. Любопытную вещь рассказывала Екатерина Лурье про свою подругу, которая решил создать драконов и по сему случаю занялась биофизикой. Драконов пока нет, но генетикой в Пущино она занимается.

Теперь относительно Церкви и науки. Здесь я не столько бы упирал на строительство часовен в институтах, хотя это тоже полезная вещь, сколько именно на работу совместную ученых и клерикалов над выработкой целостного вполне ясного совместного мировоззрения, которое учитывало бы энное количество фактов, которые известны науке, и на самом деле сталкивалось бы с некоторым количеством аксиом, о которых говорит религия.

Меня прошлым летом потряс разговор с саровскими физиками. Я им изложил собственные представления о первых главах Книги Бытия, связанные с пониманием Всемирного Потопа не только как чисто геологического события, сколько как события метафизического, связанного с изменением неких фундаментальных констант, которые закрыли для мироздания целый ряд изначально заложенных в нем возможностей, которые нами сегодня могут восприниматься как магические, оккультные, экстрасенсорные и т.д. В частности, я сказал, что динозавры были результатом какого-то генетического эксперимента. И вдруг я обнаружил, что вот этот идеализм и поповщина довольно хорошо ими воспринимается, гораздо лучше, чем некие абстрактные догматические выкладки. Они говорят: о, тогда определенный класс фактов эту схему укладывается. То есть понятно, почему мы воспринимаем законы мироздания с одной стороны как объективно существующие, с другой стороны - как директивные. Это действительно некие установления.

Лурье:

И что мы будем делать с антропогенезом?

Володихин:

Существует статья Гаврилова, которая объяснила это. Некоторые стадии антропогенеза, достаточно поздние, не противоречат Библии. Что касается предыдущих, то, в данном случае, тот колоссальный пробел, который между синантропом и гейдельбергским человеком, он современной наукой осознается как незакрытый. То есть не стадия антропогенеза.

Лурье:

Синатроп - боковая ветвь. И вообще - это локальные варианты homo erecrus.

Н. Холмогорова:

Какие конкретные цели у современных ученых?

Володихин:

Первый стимул - это деньги. Существует система грантов, существует иерархия, которая их распределяет, и входя в это систему, можно получать неплохие деньги. Второе- это стоическая гордость профессионала, который будет в своей профессии кем-то, несмотря на то, что весь мир против него. Он будет стоять на своем месте и исследовать то, что он не доисследовал в 88-м, условно говоря. Потому что у него в жизни ничего, кроме этого, не осталось. Он дряхлый старик, у него нет учеников, но он будет работать, потому что у него вся жизнь в этом. Это позиция вызывает определенное уважение, но она, на самом деле, для науки - тупик. Потому что передать ее очень сложно.

Я вижу, что научная иерархия стремительно постарела в последнее годы. Молодых людей туда прибывает немного, и это не зависит от профиля научной дисциплины, о которой мы говорим. Потому что необходимы другие стимулы. Собственно, когда человек идет в науку с верой, когда он знает, что его стимул находится на небесах, его, условно говоря, Бог мобилизовал, чтобы исследовать - для него это очень мощный стимул. Ради Христа исследовать, ради Христа публиковаться, ради Христа популяризировать научное знание. Ради Христа в науке расти.

Это очень сильный стимул, но он - пока - находится на третьем месте. На мой взгляд, его положение надо усилить.

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

В качестве абстракции, упражнения для мозга все это довольно мило.

Если перейти к конкретике -  одна из крупнейших организованных групп "техноромантиков" в рунете - это ВИФ2-НЕ

...продолжать лень...

[ответить]

Современное технофэнтези - это Никитин с его "Трансчеловеком". Как раз про нанотехнологии.

[ответить]

Отличные фотографии! :)

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...