Основы внешней политики: роль и миссия политического субъекта

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

 

Светлана Лурье. Основы внешней политики: соперничество держав

* В работе использованы разработки ассистента Ереванского Государственного Университета Левона Казаряна. 

Становление внешнеполитических субъектов

В условиях борьбы держав на определенном геополитическом поле создание различных буферов и других территориальных образований, имеющих для держав функциональное значение, неизбежно приводило к осознанию народами их населяющими своей субъектности (так сформировались многие народы Ближнего и Среднего Востока). Но особенно это касается культурноидеологических векторов политики держав. Ведь идеологические и идеальные доминанты, выражением которых и могут быть идеальные геостратегические линии, являются атрибутами субъекта внешнеполитического действия. 

Они способствуют пробуждению у народов идеального самоощущения, а вслед за этим и внешнеполитического самосознания. А полноценное внешнеполитическое действие связано с осознанием его субъектом своей миссии. Эта миссия вырабатывается в результате не только его внутреннего становления, но и внешнеполитической коммуникации: становление внешнеполитического субъекта связано с опытом, который он получает посредством взаимодействия с миром, поиске избирательного сродства с другими. Субъект как бы испробует свои открытые возможности, преобразуя их в вопросы к миру, и, используя присущую внешнеполитическому действию логику, добивается от мира ответа на них. Этот опыт кристаллизуется в менталитете народа, в структуре общества и государства, в его идеологиии, и проявляет себя во внешнеполитическом действии уже на новом уровне, выражая воспринятое и усвоенное им содержание, получившее целостную законченную форму духовных стремлений. Это содержание определяет то, что внешнеполитический субъект понимает как свою миссию.

Наличие миссии обуславливает характер восприятия внешнеполитическим субъектом пространства. Динамика миссии задает в восприятии субъективно значимое представление о структуре пространства, как актуальной, так и должной. Если взять самый архаичный стереотип сознания, домиссийный, то в нем территория, связанная с "мы" окрашена в светлый цвет, а территория внешняя, "их" - в темный, такая черно-белая картинка. Динамика будет состоять в расширение белого пятна и в конечном счете - в полном исчезновении всего темного поля.

Миссия же, поскольку она имеет достаточно сложное содержание, исключает черно-белое восприятие пространства. Восприятие территории происходит через восприятие связанных с ней других внешнеполитических субъектов. Миссия предопределяет такой взгляд на территорию, который может быть сформулирован вопросом о "своем вовне". Это "свое" характеризуется избирательным сродством (пересечением ценностных ориентаций) различных субъектов внешней политики. Здесь существенна не только степень пересечения, но и его контекст: при совпадении некоторого пласта ценностей - совместимость или несовместимость других пластов; при смыкании некоторых внутренних альтернатив (возможных для данного народа восприятий мира) - расхождение и противонаправленность других альтернатив. Таким образом, поле внешней политики как бы расцвечивается в разные цвета.

В свою очередь "разноокрашенность" поля внешней политики влияет и на восприятие субъектом своей внутренней территории. Миссия, действуя вовне, в значительной мере определяет и внутреннюю жизнь народа-субъекта, в том числе формирование структуры межэтнических отношений, эта сфера также окрашивается в разные цвета и перестает быть примитивным противостоянием «мы» - «чужие». Возникает территория внутреннего воплощения миссии, обретающая  особую эмоциональную и символическую значимость.

Так начинает зарождаться национальный проект, то есть ценностно обоснованная, эмоционально желательная, построенная на пересечении внутренних альтернатив вовлеченных в нее народов структура межнационального взаимодействия в рамках государства.

В том числе именно внешнеполитическая миссия задает национальный проект внутри государства. Преломляясь в межнациональных отношениях внутри единого общества она представляет собой сложную живую ткань, в которую вплетаются масса нюансов, тонких и прихотливых. 

Современная Россия находится сейчас в стадии обретения своей внешнеполитической миссии. При этом она опирается на традиции Российской империи, восстанавливая историческую преемственность.

Процесс внешнеполитического взаимодействия ставит перед нами вопросы, где для российской дипломатии на первое место должны стоять идеалы, вытекающие из смысловых кодов русской культуры. Так, в вопросе Сербии и Косова затронута та струна русской души, которая исторически была одной из самых чувствительных и имела символическую окраску, связанную с общим ощущения смысла деятельности русских в мире.

Свою сербскую политику Россия сегодня привычно определяет в понятиях «интересов», делая упор на то, что Россия заинтересована в признании нерушимости границ государств в целях поддержания международного права, основываясь на котором, она выстраивает свою модель многополярного мира. Это кажется естественным, поскольку мыслить иначе у России с момента начала своего нового становления как Великой державы не было случая. Скажем, в опубликованном МИД РФ "Обзоре внешней политики Российской Федерации" слово "интересы" упоминается в нем  107 раз, а "ценности" - всего 4, слово «идеал» не употребляется вовсе.

Однако сербский вопрос не сводится к интересам. Лежащих на поверхности интересов, застовляющих идти на конфликт с США и ЕС из-за Сербии у России нет. Сербия стремится в Евросоюз, а в выражаемых ее руководством приоритетах Россия и Америка стоят рядом. Сербия готова включилась в проект нефтепровода, проходящего в обход России. Сербия не доверяет России. «Разыгрывая роль в решении косовской проблемы, Россия на самом деле хочет получить дополнительные козыри для укрепления своего влияния на постсоветском пространстве», - пишет сербская газета «Политика», намекая на то, что Россия легко сдаст Сербию в обмен на решение в свою пользу «замороженных конфликтов» в бывших советских республиках.

Тем не менее, сохраняется отчетливое ощущение, что Россия не имеет права поступиться своей позицией по Сербии, не столько даже ради этой страны, сколько ради себя самой. И объяснить это ощущение не просто. Ход событий требуют от России совершать нечто, что она сейчас понимает как должное только на основе исторического опыта, не будучи еще готовой вполне осознать глубинный смысл своего действия.

Не исключено, что Америка настаивает на разрешении вопроса именно сейчас, потому что ей представляется, что Россия морально не вполне готова осознать проблему, и пойдет на сделку, если она будет ей предложена, исходя из конкретных политических выгод, гипотетически, вплоть до невыражаемого эксплицитно согласие на признание Россией независимости Абхазии и Южной Осетии.  Тем самым может быть поспешно разрушена та мифологем Сербии, которая занимала центральное место в идеальном плане внешней политики Российской империи, и, возможно, блокировано формирование того нового идеального плана (в котором Сербия могла бы уже не иметь такого большого значения), который необходим России как становящейся и взрослеющей мировой державе.

С другой стороны, Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье вызывают в нас ассоциации и с мифологемой «дружбы народов», которая тоже связана с миссией России, выступавшей в личине Советского Союза, и идеологемой принятие под наш имперский скипетр народов, нуждающихся в защите. Это тоже не может быть просто нами проигнорировано.

С другой стороны, роль хранительницы международного права само по себе могло бы быть для той или иной державы зачатком миссии, но россиянами (и русскими, и не русскими) международное право всегда будет восприниматься лишь как средство достижение чего-то иного, поскольку у нас слабо развито юридическое сознание и доминанты из области юриспруденции никогда не найдут дорогу к нашим. Но в составе  этой идеологемы есть один боковой момент, который может реализоваться в одно из преломлений российской миссии в мире: это идея защиты обиженных и униженных на всей мировой арене. Россия на протяжении истории с переменным успехом примеряла на себя эту роль. У этой идеи может оказаться потенциал, позволяющий выстроить некий русский мир в серьезных масштабах, и обзавестись пусть не мощными, но преданными союзниками. Помятуя слова сказанные год назад спецпредставителем ООН по проблеме Косова Мартти Ахтисаари, что сербы «виноваты как народ» и должны быть наказаны, это удачный случай проявить себя в качестве защитников от несправедливости. К тому же, это единоверного нам народ, за который некому заступиться. И это народа, который традиционно любил русских.

Сербия сегодня это та ниточка, за которую следует потянуть, чтобы начался разматываться клубок нашего представления о смысле нашей деятельности в мире.

Сербский вопрос для России состоит не в нежелании уступать Западу, и даже не просто нежелании уступать попранию международноправовых норм, а в нежелание допустить, чтобы этот народ был унижен. В такой трактовке это может послужить началу формированию национального проекта, как системы взаимосвязей народов России вокруг русских как защитников, людей нетерпимых к чужому унижению. Это может быть первой попыткой общероссийского если не действия, то эмоции. Новое начало имперского обретения себя Россией на основе милости и жалости, как великого принципа. И тогда «С нами Бог, разумейте языци, и покоряйтеся, яко с нами Бог»!

Внешнеполитическое взаимодействие, тем временем, будет подбрасывать нам новые темы для размышления, которые можно будет использовать и в построение своей внешней миссии, и внутреннего национального проекта, и построении своей собственной адекватной идентификации.

 

Понятие роли во внешней политике

 

Подход, основанный на формировании идеальных геостратегических линий, а также своего мира, основанного на поддержке стран, по отношению к которым мировое сообщество допускает несправедливость, ставит перед нами вопрос о малых странах, как субъектах внешнеполитической деятельности.

Как происходит их становление как внешнеполитических субъектов?

Геополитические теории часто напоминают взгляд на мир с некоей вышеположенной точки. Они, если и не отвлеченно историософичны, то тогда "технологичны", то есть представляют собой описание мира теми, кто создает или пытается создать в мировом масштабе ту или иную необходимую ему организацию пространства. Населяющие мир народы функционально рассматриваются с точки зрения их положения и роли в геополитически организуемом пространстве.

Геополитическая теория субъекта силой внешней необходимости включенного в геополитический процесс будет скорее "операциональной", включать в себя в первую очередь описание задаваемой извне структуры пространства, с целью выявления степени жесткости определяемых извне рамок и степени свободы. На первом этапе цель сводится к ориентации в геополитическом пространстве. При этом часто он становится перед тем фактом, что ему выпадает (отводится, приписывается или провоцируется) в мировой политике какая-то роль. Каким путем он мог бы определить свое отношение к этой роли?

Допустим худший вариант, когда его роль с точки зрения геополитического субъекта, творящего мировую политику, является элементом организации пространства, соотнесенным с этнографической составляющей. Каждый вариант организации геополитического пространства может предусматривать определенный тип поведения народов того или иного региона. Это может быть активная роль, исполнение которой предполагает внутреннюю целостность народа, и значит, она должна коррелировать с одной из его внутренних альтернатив, а может быть лишь эксплуатацией определенных особенностей менталитета народа, выборочное функционально ограниченное использование его качеств для тех или иных целей организации пространства.

Но можно посмотреть и с той точки зрения, что "играть роль" - первый шаг к тому, чтобы от нее дистанцироваться, не принимая рамки роли как извечные, не превращаясь из политического субъекта в политический объект.

Когда-то профессия актера была презираемой, он воспринимался как "маска", повторяющая чужие слова. Автор пьесы мог стать великим, актер был обречен оставаться ничтожеством. Но есть и другое представление - актер вносит в пьесу себя самого, свое видение мира и, произнося текст пьесы, не смея изменить ни слова, он тем не менее спорит с автором, давая такое толкование образа, которое автор может быть вовсе не имел в виду. Злодей превращается в трагическую фигуру, шут в философа, добряк в лицемера, милосердный в обманщика, а персонаж, выражающий мысли автора, может вдруг через игру актера предстать глупцом и оказывается, что пьеса совершенно не о том, о чем она была написана, - а между тем исполнитель не отступил ни на йоту и не пренебрег ни одной ремаркой.

Роль может пониматься как сужение миссии, ее привязанность к внешним определениям взаимодействия, не вполне свободное выполнение миссии, - но не как ее отмена. Миссия продолжает выражаться даже через тесные прямо навязанные извне рамки. И дистанцирование от роли, и характер ее исполнения зависят от самого факта наличия миссии как внутреннего стержня. Иного способа отнестись к политической роли свободно - нет.

Здесь встает вопрос о союзничестве. Союзничество может быть игрой интересов, а может быть и жизнью. Оно может быть сугубо прагматическим, - но наличие миссии требует союзничества за идею. Оно строится на общем представлении о добре и зле, на общем идеале. Оно действительно сложно, порой невыносимо, потому что союзник, может быть, значительно более могущественный, - может начинать делать нечто совсем иное, прямо противоположное, впасть в ошибки и поддаться соблазнам; и долг союзничества окажется не в подыгрывании ему, а в том, чтобы его остановить - поскольку сама внешнеполитическая игра (внешнеполитическая, а не игра мировой политики) оказывается способом выражения своего идеала.

Геополитическая структура представляет собой внешние рамки этого самовыражения. Это и обуславливает взгляд внешнеполитического субъекта на "геополитическое поле". Для него оно - не только арена борьбы за свою жизнь и благополучие, но и поле на котором должна быть выполнена его собственная миссия.

Миссия реализуется через взаимодействие с другими внешнеполитическими субъектами и само ее содержание  уточняется в этом взаимодействии. Последние предстают как вопросы реального бытия к идеальному содержанию миссии, и внешняя политика оказывается средством их связи, стыковки.

Та функциональная организация пространства, которая является следствием геополитического процесса, накладывается извне как искусственная структурная сетка на арену внешнеполитического действия и может стать препятствием для его свободной реализации подобно природным преградам, горам и морям. Они нарушают непосредственность коммуникации и преодолеваются труднопроходимыми перевалами и по воздуху. В этом смысле собственные геополитические схемы (т.е. описания геополитического пространства и закономерностей в удобном для себя виде) субъекта внешней политики и являются по необходимости операциональными. Они, словно топографическая карта, демонстрируют препятствия непосредственной коммуникации, барьеры и пропасти, разделяющие субъектов, и дают возможность отыскивать те узкие коридоры, которые могут стать руслом распространения миссии.

Вышесказанное может быть отнесено не только к малым странам, но и к любой стране, начинающей действовать в рамках не внешней, а мировой политики, в частности, монополярного мира. Через этот процесс прошла и Россия. Посмотрим, что с точки зрения внешнеполитических закономерностей она может сделать, чтобы превратить поле мировой политики в поле внешнеполитического взаимодействия.

 

Логика внешнеполитического действия

 

Каким бывает внешнеполитическое действие? Снимем первый поверхностный пласт: президент страны «Х» посетил страну «У» с такой-то целью - такого рода сообщениями пестрят страницы всех газет. Предполагается очевидный смысл: он поехал, чтобы продемонстрировать то-то и то-то. В иные эпохи форма внешнеполитического действия оттачивается до совершенства - вот как описывал Уинстон Черчилль "концерт великих европейских держав", существовавший перед первой мировой войной: "Накануне катастрофы мир был великолепен. На обеих сторонах земли народы, увенчанные своими властителями... Обе европейские системы (двойственный и тройственный союзы) спокойно противостояли друг другу во всем их великолепии. Их связывала вежливая, благоразумная, мирная и, в общем и целом, - искренняя дипломатия... Было достаточно какой-либо ноты, замечания посла, секретной фразы в парламенте, чтобы изо дня в день приводить в состояние равновесия эту огромную систему. Учитывались слова, даже шушукания. Какой-нибудь жест мог стать многозначительным".

Далее, во внешней политике есть логика скрытого действия: президент страны «Х» поехал в страну «У» будто бы добиться того-то и того-то, но на самом деле он создает выгодный идеологический фон, чтобы делать что-то совсем другое. Тут мы сталкиваемся с внешнеполитической интригой.

Все это имеет свое место во внешнеполитическом действии. Но стоит говорить и о материях более тонких, о логике переносного смысла (метафоры). Эта логика, в сфере которой лежит собственно внешнеполитическое поведение; осмысляет отношение "текста" и "подтекста" действия.

Она основывается на том, что во внешнеполитическом взаимодействии между его субъектами происходит постоянный обмен "репликами", в которые вкладывается  существенно значимый для них смысл и которые иногда преднамеренно, а чаще - неосознанно являются провоцированием друг друга. Внешнеполитическое взаимодействие может быть описано как диалог "провокаций", если убрать из этого слова однозначно-негативный оттенок и попытаться рассматривать провокацию, как элемент коммуникации.

В принципе, механизм провокации состоит в том, что один предмет реальности принимается за другой и с ним связывается весь комплекс ассоциаций, закрепленный за этим другим, что вызывает со стороны спровоцированного субъекта неадекватное действие.

Таким образом, логика провокации строится на переброске ассоциаций с предмета на предмет. Происходит как бы жонглирование смыслами, которое может вызвать у провоцируемого невозможность адекватно назвать и определить предмет реальности, вокруг которого протекает игра. Между текстом и подтекстом действия возникает разрыв: тот смысл действия, который "прочитывает" провоцируемый (исходя из своих представлений), отличается от того смысла, который вкладывает в свое действие партнер, так что параллельно начинают существовать как бы две реальности, соотношение между которыми для провоцируемого не определено и, провоцируясь, он подпадает на какой-то момент потоку существования "провокатора". Возникает их временная связка, которая имеет двустороннее действие. В момент провокации "провоцируемый" и "провокатор" балансируют на той грани, на которой происходит кратковременная стыковка двух различных психологических реальностей, - когда партнеры в принципе могут поменяться ролями и на провокацию следует ответная провокация: новое изменение преломления и осмысления реальности.

Результат провокации может быть трех родов; 1) объект провокации подпадает ей, теряет собственный смысл ситуации и происходит срыв, неадекватное и внутренне несвоевременное действие; 2) провоцируемый отражает провокацию и рационализирует ее смысл, превращая провокацию в проблему - необходимость вписать новую ситуацию в свое представление о мире и дать ей название; 3) происходит "диалог провокаций" - ряд взаимных провоцирований, которые если не приводят к срыву ни у той, ни у другой стороны, перерастают в нормальную коммуникацию.

Все это может быть в равной мере отнесено к общению отдельных людей, так и внешнеполитических субъектов. Такие смысловые переносы неизбежны во внешнеполитическом взаимодействии постольку, поскольку его субъекты, имеющие различные ценностные системы и образы мира, стремятся найти избирательное сродство друг с другом (т.е. пересечение ценностных систем), - имея целью распространить в мире свои высшие духовные стремления, вовлечь других в свое духовное развитие, при этом борясь и преодолевая иные ценностные системы.

Провокация выступает в этих отношениях отчасти как неизбежный момент, вызванный недостаточным пониманием друг друга (когда естественное поведение одного из субъектов внешнеполитического действия непроизвольно вызывает неадекватную реакцию другого) и в этом случае имеет позитивный смысл знакомства (которое может быть заново необходимо при изменениях внутреннего мира субъектов). Или она может выступать как собственно поведенческая метафора, призванная, сознательно или безотчетно, вызвать особого рода действия или реакции со стороны партнера, обеспечить его участие или же устранить из какого-то слоя внешнеполитических отношений. Причем прямолинейное действие (неметафорическое), - как можно проиллюстрировать на множестве исторических примеров, - обычно не добивается предполагаемой реакции, поскольку не затрагивает внутренне значимые ассоциативные ряды адресата.

Показательны отношения между Болгарией и Россией в 80-х годах прошлого века. Прагматизма в них и с той и с другой стороны было менее всего. Это период взаимных подозрений, упреков и обличений, которые часто встречаются в отношениях между людьми, но кажутся невероятными в отношениях народов и государств. Обвинения обеих сторон основывались на одном и том же: каждой из них ставилось в упрек, что она не соответствовала тому идеальному образу, который ей раньше приписывала другая.

До этого, в 60-70-х годах, в России активно действовали Славянские комитеты, которые пропагандировали необходимость помощи единоверным братьям-славянам, страдающим под османским игом. Как показывают опубликованные уже в наши дни документы, роль болгар в основании этих комитетов была очень значительной. Они апеллировали к той доминанте в сознании русских, которая была сродственна их собственным доминантам, но не проявлялась актуально. Таким образом, можно сказать, они спровоцировали актуализацию этой доминанты, что привело к широкому народному движению в России и вылилось в массовые потоки русских добровольцев.

При этом, согласно воспоминаниям, относящимся к тем годам, это движение не было этнической солидарностью, хотя в пропаганде преобладал именно этот мотив. Болгары, сербы, македонцы, черногорцы назывались русским крестьянством одним словом - греки, то есть принадлежащие у греческой церкви православные единоверцы. Война за православие выразила ту внутреннюю альтернативу России, вокруг которой пошла концентрация энергии народа. А народ, в свою очередь, навязал свою волю правительству, которое войны не хотело, предвидя политические осложнения с Англией. "Когда читали царский манифест, народ крестился и все поздравляли друг друга с войной" - писал Достоевский.

Проинтерпретируем это с точки зрения метафорической логики. В чем здесь можно видеть перенос смысла? Столь часто встречающаяся пропаганда в свою пользу, апелляция к состраданию (обычно абсолютно бесплодная) в данном случае спровоцировала целый ряд ассоциаций, так что политическое действие по защите интересов болгар оказалось приравненным к борьбе русских за самих себя, за свою идентичность. Отказ от помощи славянам означал бы для них отказ от  того, что понималось как главное в самих себе: сохранение и защита Православия. Таким образом, действие получило иную смысловую окраску.

Логика метафоры строится на том, что политическое действие имеет в качестве своего подтекста определенный ассоциативный ряд и ответ следует не на текст поступка, а на его подтекст, поскольку его содержание имеет для провоцируемого субъекта существенную значимость в его картине мира и  прочно связано с другими его компонентами, в том числе определяющими характер и способ действия.

Провокация болгар была в значительной мере невольной - не в том смысле, что они не планировали достигнуть того результата, который получили (они именно его и добивались), а в том, что не были готовы его принять. Их провокация шла на очень глубоком уровне (то есть затрагивала очень значимые для русского народа  - народа, а не политических деятелей - ценности) и поскольку болгары провоцировали русских, вовлекая их в поток своего  существования, постольку же они провоцировались сами, или были провоцируемы русскими, вовлекавшими их в свою очередь в поток своего существования.

Так между ними в течении нескольких лет шел диалог провокаций, который в принципе был уже близок к созданию образа устойчивой коммуникации, причем весьма глубокой, если бы не произошел в последующем срыв, выразившийся в том, что из двух внутренних альтернатив - Православия и национализма - болгары выбрали последнюю. В свою очередь русское славянофильство, основанное более не на религиозном, а на племенном сродстве, национальную альтернативу у болгар стимулировало. В данном случае тоже состоялся диалог провокаций, приведшей к дисфункции коммуникации. Обе стороны замкнули свой поток коммуникации каждая на себя, и произошло самопровоцирование, приводившее к однонаправленным самопроизвольным действиям и полной потере понимания своего партнера. Начались те самые нелепые обвинения и взаимные обиды.

Срыв этот выразился в том, что уже многолетний диалог на языке подтекста и внутренних смыслов перешел вновь на язык прямого текста, тогда как текст и подтекст разошлись до предела и текст сам по себе, вне своего подтекста, мог быть воспринимаем только как нечто абсурдное. Диалог содержания сорвался, диалог словесных форм возникнуть уже не мог, - последовал разрыв.

В каком-то смысле этот срыв нормален, поскольку он также является элементом внешнеполитического диалога, проявляя себя там, где избирательное сродство нащупано неверно и вовсе не исключает восстановления коммуникации, - нового диалога провокаций с надеждой на коммуникацию.

Подчеркнем особо, что внешнеполитическое действие, строящееся по законам метафорической логики (логики провокации), может быть очень неожиданно по своему выражению и не вписываться в обычные представления о действиях в политике. Дело в том, что внешнеполитическое действие относится к сфере фактически "межличностных" отношений субъектов и взаимное провоцирование происходит в тех точках, где возможно ценностное пересечение, и разнообразными способами, которые выражают эти ценности.

В этом отличие области внешней политики от области мировой политики, где собственно и получило распространение то явление, которое известно как "грубая политическая провокация". Специфика ее состоит в том, что она происходит не в результате ценностного взаимодействия и носит односторонний характер: субъект мировой политики провоцирует других, стремясь исключить возможность их провокаций по отношению к себе, а так же, - что еще более важно, - друг по отношению к другу, если это не лежит в русле мировой политики, не допуская естественного для внешней политики диалога провокаций. С тем становится зыбкой почва нормальной коммуникации, восстановление которой требует тогда особого духовного и эмоционального напряжения.

Примером последнего рода провокации, происходящей из логики не внешнеполитической реальности, а логики мировой политики, может быть грубое провоцирование Америкой России в косовском вопросе, что описано в главе о становлении внешнеполитического субъекта. Следует дополнить приведенный выше анализ. В результате того, что Россия не попалась на провокацию и из опасения, что может начаться обмен провокациями, который грозит превратиться в коммуникацию, между Россией и отдельными странами Европы, косовский вопрос был на время заморожен. Но более существенно то, что Россия в результате правильно проинтерпретированной коммуникации, начала обретать смысл собственной миссии в мире и, со своей стороны, выступила с провокацией по отношению к Америке. Президент России заявил, что, «получение албанцами автономной провинции с тенденцией к полной независимости может означать предстоящее поражение - дословно со слов Путина - христианства» («Вельт», 13 июля 2007г.). Для Америки, которая позиционирует себя как христианское государство, порой даже фундаменталистско христианское, это вызов, на который Америка должна найти адекватный ответ. Это пример того, как «грубая политическая провокация» обретает способности к превращению в диалог, основанный на логике переносного смысла, формирование процесса который может привести к установлению избирательного сродства и основанной на нем коммуникации. Так поле мировой политики превращается в поле внешнеполитического взаимодействия и игры внешнеполитических субъектов.

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 5 (1 голос)
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...