Цымбурский и Шпенглер. Часть третья

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

Прежде чем продвигаться в нашем интеллектуальном расследовании дальше, нужно сделать ряд оговорок. Последние строки предшествующей части могли создать несколько ложное ощущение, что Цымбурский мыслил триумф «партии жизни» исключительно как некое внешнее обстоятельство, к России непосредственным образом не относящееся. На самом деле, конечно, прийти к мысли о существовании обоих «партий» ему помогли исключительно российские реалии, а именно - положение интеллектуала в обществе в постсоветское время. Проблема заключалась даже не в падении статуса академического работника в экономическом, так сказать, аспекте его существования, хотя лично для Цымбурского это имело весьма ощутимые последствия. Жесткость всей ситуации определялась полным нежеланием ельцинской власти и окормляемой ею элиты хоть как-то ценностно самоопределяться по отношению к не попавшему в элиту населению.

 

Власть, освободившаяся от совести

 

Либеральная элита говорила следующее - победивший, урвавший кусок  пирога прав лишь потому, что он более силен, более жизнеспособен, более приспособлен к ситуации реального мира (под «реальным миром» понимался, естественно, «дикий рынок»). Если интеллигент начинает выдвигать к элите какие-то ценностные претензии, то он автоматически зачислялся в разряд лузеров, неудачников, тех, кто по самым различным качествам не вышел в победители. В общем, эта идеология бодро шествовала по России всю ельцинскую, а затем всю раннепутинскую эпоху, покуда она не нарвалась на стихийный бунт «неудачников», пенсионеров, недовольных монетизацией их льгот. Сразу после этого победители стали несколько стесняться своих побед.

Цымбурский с помощью Шпенглера сумел увидеть в нашей доморощенной философии «жизни» нечто большее, чем заурядную спесь «ловцов удачи» на поле рыночного беспредела - а именно некую внятно сформулированную претензию «власти» и «господства» сбросить себя обручи сковывающих их ценностей - причем ценностей всяких: либеральных, социалистических, наконец, национальных. Не случайно, в то же самое время, когда богатство и власть уверенно заявляли о своих правах, интеллектуалы стали рассуждать о конце Нового времени, о совершившемся в мире переходе к постмодерну, короче, о том, что «новой жизни» давно пора забыть о «старых ценностях», а поскольку ценностей «новых», постмодернистских еще не придумано, то следует позабыть и об идеальном мире как таковом. И, по-видимому, вспомнить о завете Телемской обители: «все позволено».

Второе уточнение. Может создаться ошибочное впечатление, что партия «ценностей» - это некий крипто-либерализм, тогда как партия «жизни», как раз напротив, нечто авторитарное или даже тоталитарное. А может сложиться и обратное мнение. Но на самом деле, речь идет о гораздо более глубинной для цивилизационной эволюции развилке, чем вопрос о либерализме и его конкурентах. Ни Кромвель, ни Мухаммед, ни тем более Ленин не устанавливали демократии, Цымбурский и сам был менее всего озабочен либерализацией России. С его точки зрения, либерализм, равно как и консерватизм, - своего рода верхушечные идеологии, и то положительное, и то отрицательное, что они могут с собой принести, обусловлены цивилизационной ситуацией, в какой они появляются. Если либерализм торжествует вслед за «городской революцией», он подчеркивает право каждого человека, каждого гражданина судить власть, проверять ее на совместимость с теми ценностями, которые данное сообщество считает приоритетными. Если либерализм венчает собой провал «городской революции», а это как раз и произошло, согласно Цымбурскому, в начале 1990-х в нашем Отечестве, тогда свобода неизбежно сведется к праву власти властвовать, праву правящего сословия не нести никакой ответственности перед большей частью населения своей собственной страны.

Цымбурский очень ясно сознавал духовные приоритеты своего собственного интеллектуального сословия. Это сословие, конечно, не симпатизировало коммунизму и в целом крайне отрицательно относилось к тому режиму, который существовал в России до 1987 года. И тем не менее наиболее умные представители этого сословия понимали, что с гибелью коммунизма они очень многое потеряли - причем, не только в деньгах и в общественном статусе. Власть до 1991 года была какой угодно, она была тиранической, тоталитарной, замшелой - но она не была «бессовестной». Власть не считала, что имеет право на власть только потому, что она - власть, потому что ее представляют наиболее сильные или приспособленные к господству человеческие особи обеих полов. Брежнев был каким угодно правителем: глупым, смешным, авторитарным, но он, разумеется, не считал себя вправе властвовать только потому, что ниспроверг всех своих соперников и оказался самым сильным среди них. И именно поэтому его режим, равно как и режим других коммунистических руководителей, был крайне чуток к любой интеллектуальной критике - власть могла уничтожить интеллектуала, но она не воспринимала его как малозначительную, презренную в сущности фигуру.

Но постсоветская власть мыслила себя совсем иначе, на ранних этапах она вообще не задумывалась о том, почему власть принадлежит ей, а не кому-либо еще. И не случайно сразу как только она начала об этом задумываться - эта власть немедленно начала тяготеть к какой-то крипто-сословности. Помнится, недавнему участнику избирательной гонки в городе Сочи уже было поручено придать официальный статус семье Романовых, казалось еще немного в конце 1990-х, и все руководители газовых и нефтяных концернов потянутся к дворянским титулам. Господство партии «жизни» на глазах обретало отчетливые политические формы, пускай в ее рядах было не так много подлинных наследников земельной аристократии.

Именно в этот момент Цымбурский и обращается к Шпенглеру, с тем, чтобы, переосмыслив его идею «городской революции», обнаружить выход для себя, своего сословия, для России в целом, да, пожалуй, и для всего человечества. Прочтение и перосмысление Шпенглера явилось для автора «Острова России» своего рода «азартной игрой с дьяволом» с целью доказать, что России - несмотря на все слишком очевидные реалии посткоммунизма, - а вместе с ней и всей истории человечества, уготована иная судьба, что дух, совершив обманный маневр, все-таки восторжествует над голой силой и властью, освободившейся от совести.

 

Как дважды войти в одну реку

 

Чтобы оценить эту рискованную интеллектуальную игру Цымбурского со Шпенглером и со своим временем, нужно принять во внимание два момента. Во-первых, Цымбурский очень серьезно относился к хронологическим таблицам, приведенным в конце первого тома «Заката Европы». Вслед за немецким историософом он считал, что из всех существующих на сегодняшний день цивилизаций лишь Запад еще только клонится к своему закату, другие цивилизации свой закат уже пережили - поэтому ничего творческого - в социальном отношении - они родить уже не способны. Существует лишь одна цивилизация (Цымбурский делал определенные оговорки по этому поводу относительно Латинской Америки), которая несколько запоздала к приближающемуся финалу истории. Это - Россия.

Возникновение российской цивилизации Цымбурский относил к XV веку, ко времени укрепления Московского государства и возникновения ее особой «сакральной вертикали» - идеи Руси как «Третьего Рима». «Сакральная вертикаль» - это сознание властью, окаймляющей собой определенную землю, своей особой избранности. В России это сознание рождается с псковского монаха Филофея, который увидел Русь последним островком подлинного христианства, окруженным океаном неверия. Запад как отдельная «высокая культура», по Шпенглеру, возник примерно в 1000-1100 году. Поэтому, согласно шпенглеровской хронологии, российская история отстоит от западной примерно на четыре столетия. Выходит, сейчас мы переживаем свой XVII век - отсюда все усилия наших властей укрепить национальное государство в противостоянии антигосударственной и антимодернистской (но при этом считающей себя «постмодернистской») «либеральной фронде».

Интересно, однако, не это несколько механическое сопоставление XXI века с XVII, а то, что в отличие от Запада, по мнению Цымбурского, мы живем в ситуации не победившей, а фрустрированной Реформации. Что это значит реально? Реально это значит, что тот набор обязательств, которыми победившая в 1917 году «партия ценностей» обложила власть, провалился. Если Брежнев с Хрущевым обосновывали свою власть, условно говоря, «служением коммунизму», то Ельцин уже фактически ничем ее не обосновывал, воспринимая себя на заключительном этапе своего правления просто как царя, «царя Бориса». И челядь всячески ему в этом подыгрывала. Да, лично для Ельцина «шапка Мономаха оказалась тяжела», но ведь сама по себе игра в царя первого демократически избранного была далеко не случайной - она соответствовала каким-то установкам народного сознания, да, вероятно, и не только народного. Помню, какое впечатление на нас с Цымбурским произвел цикл работ двух известных политологов, которые на полном серьезе доказывали насущную потребность либеральной России... в институте боярства. Под «боярами», впрочем, понимались руководители разного рода институтов и центров, питающихся за счет западных грантов.

Люди ельцинской России не ощущали, что являются своего рода винтиками в руках могущественной судьбы, которая их руками, но вопреки их намерениям ведет человечество к той самой точке Омега мировой истории - жертвоприношению «духа» на алтаре «воли к власти».

            Второй момент, который следует отметить в философских размышлениях Цымбурского, состоит в том, что он был убежден (и, по-моему, вполне справедливо), что наша большевистская Реформация закончилась провалом, и возвращения к ней ждать не следует. Русская Реформация выдохлась[1], ее «сакральная вертикаль» уже никогда не возвысится над Россией - и вину за это во многом следует возложить - вслед за «веховцами» - на русскую интеллигенцию, которая провела «городскую революцию», вооружившись крайне ущербной, духовно крайне ограниченной идеологией. Это все равно, говорил Цымбурский, как если бы в Германии XVI века победил не Лютер, а лейденские братья[2]. Едва ли цивилизация, основанная на идеалах лейденских братьев, оказалась бы жизнеспособной и долговечной.

Означает ли неудача русской Реформации, что отныне «дух» должен быть приведен к повиновению «жизни» еще до окончательного разрешения судеб Запада и вместе с ним - всего остального, уже давно пережившего свой срок человечества? Не совсем - и вот здесь Цымбурский обращает внимание на ту эпоху духовной истории Европы, о которой Шпенглер во втором томе «Заката Европы» практически ничего не говорит. Термин «магическая Контрреформация» встречается в книге немецкого историософа один раз и относится исключительно к событиям, происходившим внутри византийской Церкви, которая, по Шпенглеру, являлась всецело произведением магической культуры. Цымбурский обратил внимание, что те события, которые, согласно схеме «Заката Европы», объединяются под общей чертой: «Пифагор, Мухаммед, Кромвель», и которые сам автор «Острова России» свел воедино под общим термином - «городская революция», могут протекать не только в виде радикального удара по прежнему миру со стороны приверженцев «новых ценностей». Они могут происходить также иначе: новая эпоха может прийти в старых одеждах, маскируясь под возвращением к неким забытым идеалам аграрно-сословного времени. Обращаясь не к новой, Реформационной, а к старой «сакральной вертикали». В этом случае мы имеем дело с тем феноменом, который в западной историографии именуется Контрреформацией.

Итак, Реформация оказывается не единственным вариантом религиозной трансформации традиционного общества в условиях «городской революции». Другой выход предлагает Контрреформация - приспособление институтов старого аграрно-сословного общества к новой ситуации, рожденной распадом старых социальных связей. Контрреформация - это эпоха, когда общество судорожно пытается создать «нового человека» с помощью возвращения к старым идеалам. Таковой Контрреформацией было торжество конфуцианства в Китае или же период возникновения религии Бхагавад-гиты в Индии. Согласно Цымбурскому, после краха большевистской «городской революции» Россия обречена на ту или иную версию Контрреформации.  Весь вопрос в том, какой она может быть.

В отличие от демократической Реформации, Контрреформация предлагает человеку новой «городской» эпохи частичную реабилитацию авторитета и иерархии. Наиболее неприятным вариантом нашего цивилизационного развития была бы та ситуация, когда верхушка общества отъединялась бы от населения какими-то символическими культурными барьерами - условно говоря, когда правящее сословие выделяло себя за счет приобщенности к ценностям глобального общежития. Наилучшим же вариантом Контрреформации стало бы движение городского класса в союзе с национально-ориентированным предпринимательством, которое могло бы перенастроить «режим на домашние цивилизационные задачи, понимаемые в манере «либерального славянофильства»». Цымбурский в цитируемой статье о «городской революции», а потом еще в целом ряде текстов подробно разбирает возможную программу «русской Контрреформации». Но, главное, может быть, остается недосказанным: именно то, что Контрреформация позволяет вновь связать «партию жизни» некоей ценностной программой, только отсылающей уже не к постимперскому будущему, но к доимперскому   прошлому России. Иными словами, к эпохе XVI-XVII веков, еще пронизанной грезами об уединенном от истории Третьем Риме или же об ушедшем под воду граде Китеже.

Мы видим, как органично геополитика сливается у Цымбурского с хронополитикой и вместе с ней с тем, что он вслед за Г.Б. Кремневым называл «гео-апокалиптикой». Идея «острова России» представала в его изложении не только как геополитическая концепция, но прежде всего как возможный лозунг российского контреформационного движения, способного бросить вызов укравшей у него победу в борьбе с большевистской Реформацией «партии жизни». «Дух» должен вновь заявить о своих правах, низвергнув ту силу, которая вышла на сцену российской истории, не дожидаясь законного часа своего появления. Но которая, тем не менее, должна - уже вполне своевременно - восторжествовать в глобальном масштабе. Подтвердив тем самым обоснованность пророчеств монаха Елеазарова монастыря: «Видиши ли, избранниче Божий, яко вся христианская царства потопишася от неверных, токмо единаго государя нашего царство единою благодатию Христовою стоит».

 

Наступит ли настоящий день?

 

Цымбурский усматривал какие-то зародыши чаемого им контрреформационного движения в Сергее Глазьеве и его единомышленниках. Лично он с Глазьевым никогда не был знаком (и меня, кстати, всегда поражало, как мог лично Сергей Юрьевич не заметить, не обратить внимания на такого союзника), но еще со времен первой статьи об «Острове России» Цымбурский неизменно выражал сочувствие его политической линии - консервативной и модернизационной одновременно. В одной из статей Цымбурский дал выразительную формулу (http://www.apn.kz/publications/article61.htm) этой, по его мнению, подлинно «контререформационной», линии, отсылающей к «сакральной вертикали» Московского царства: «технологическое обновление в ореоле обновления духовного - развитие внутреннего рынка (сочетанием кейнсианских и меркантилистских тактик) - ценностная консолидация власти и граждан при моральном контроле народа над элитами».

Между тем, под Контрреформацию - только альтернативного, имперско-петербургского толка - может мимикрировать и «партия жизни», обретшая себя в современном российском контексте прежде всего в сырьевой олигархии. Эта псевдо-контреформация тоже может апеллировать к ценностям петербургской эпохи для того, чтобы закрепить свое собственное элитное господство и не позволить «городскому классу» добиться ни «технологического обновления», ни «обновления духовного». Решающее столкновение этих двух сил - условного «Глазьева» с условным «Ходорковским» - Цымбурский относил к 2008, к моменту падения мировых цен на энергоносители.

Падение произошло в том же самом году, только не до, а после президентских выборов, и на эти выборы никакого влияние цены на нефть не оказали. Реальность оказалась несколько прозаичнее - с политической сцены были удалены не только Ходорковский, но и Глазьев. Столкновение двух версий Контрреформации оказалось отложено в неопределенное будущее. Что касается сиюминутной политической конъюнктуры, то она Вадима Леонидовича явно не занимала.

Однако уже наша задача состоит в том, чтобы уметь видеть в самых, казалось бы, проходных политических контроверзах фактически ту же кардинальную метафизическую развилку, которую автор «Острова Россия» считал центральным эпизодом эволюции каждой цивилизации. В каждом режиме, за исключением, возможно, только последнего из всех земных режимов, того самого, который окончательно принесет, по убеждению Шпенглера, царство Духа в жертву царству Кесаря, существует та и другая сторона. Неприглядное и бессовестно господство властвующих и пользующихся властью элит - и идеология, делающая режим властвующих легитимным, приемлемым для подданных. Идеологии, разумеется, бывают разные, с неодинаковой способностью убеждать и переубеждать. И, между тем, мы видим, что все чаще людям предлагается выбор не между разными идеологиями, а между «идеологией» и жизнью как она есть, между «совестью» власти и радостным освобождением от нее. В 1991 примерно под таким соусом обрушили идеологию коммунистическую, в 1993 - национал-демократическую. Либерализм стал кодовым словом элит, тяготящихся фактически любой идеологией. Но и либерализм сегодня может быть принесен в жертву аппетитам элит, алкающих теперь отнюдь не свободы, но государственной поддержки. И потому сегодня, когда удары «либеральной фронды» оказываются направлены не столько против хищных аппетитов правящего класса, сколько против идеологии, худо бедно связывающей эти аппетиты ссылками на интересы страны и народа, у всякого читателя Шпенглера и Цымбурского должно возникнуть то же самое подозрение: а не совершается ли и сегодня, прямо на наших глазах очередная провокация «партия жизни» в ее стремлении в очередной раз опозорить бунтующий дух с тем, чтобы, по прямому призыву автора «Заката Европы», обречь на окончательную смерть один из тех «народов, которому истина была важнее деяний, а справедливость важнее власти»[3].



[1] «Большевистское правительство могло произносить нынешнему миру сколько угодно условных «да», веря в жернова времени; но произнеся этому миру безусловное «да», отказавшись от веры в его конечность и бессмертие России по ту сторону «века сего», - большевизм был обречен, обесценив и уронив свою сакральную вертикаль» (Цымбурский В.Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993-2006. М., РОССПЭН, 2007, с. 173 - 174).

[2] ««Вехи» зафиксировали недоделанность, ущемленность и урезанность нашего реформационного сознания. Представьте себе, что реформационная Европа XVI-XVII веков стала бы строиться на идеях «мюнстерской коммуны», лейденских братьев. Можете себя представить, что получилось бы? Чем бы тогда была Европа и была бы она вообще? Веховцы с ужасом констатировали, что наша поднимающаяся Реформация оказалась привязана к, возможно, наименее продуктивной части старой России.»

http://www.russ.ru/pole/Sbornik-o-novom-cheloveke-dlya-novoj-epohi

[3] Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Том второй. Всемирно-исторические перспективы. М., 2004, с. 543.

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

"Государственный деятель может быть глубоко религиозен, а богомолец может умереть за отечество, однако оба они должны сознавать, по какую сторону находятся на самом деле. Прирожденный политик презирает далекие от мира воззрения идеолога и моралиста внутри своего мира фактов - и он прав. Для верующего все тщеславие и успех исторического мира греховны и не имеют вечной ценности - прав также и он." О. Шпенглер.

[ответить]

Взаимоотношения между "партией жизни" и "партией ценностей" гораздо более тонкие, чем сказано в статье и чем представляется тебе. С одной стороны, бесформенная жизнь/общество обречена на быструю смерть, а партия ценностей придает форму жизни/обществу, придавая устойчивость и экономя ресурсы при поиске новых форм . Т.е любое полное торжество "партии жизни" как ни парадоксально есть быстрая и немедленная смерть, которая однако так же произойдёт, если и "партия ценностей" не будет динамично обновлять текущие формы жизни/общества.

[ответить]

Что мне представляется - о том долго писать, потому сложно пока оценить.:)

//С одной стороны, бесформенная жизнь/общество обречена на быструю смерть, а партия ценностей придает форму жизни/обществу, придавая устойчивость и экономя ресурсы при поиске новых форм .//   Одно предложение, а сколько путаницы. Какая форма у чукчей? Однако, жили веками и ещё тысячелетия могут жить без всякой формы. О чьей смерти разговор?

"

[ответить]

Право же, не ожидал что понятие форма вызовет затруднения у гуманитариев. Попробую на паре примеров расскрыть смысл, раз уж есть такая потребность.

С точки зрения физики в четырехмерном пространстве-времени по сути существуют только статичные фигуры, ни какого движения. То, что есть динамический процесс в обычном пространстве, в пространстве теории относительности лишь некая геометрическая фигура - форма. Для любого сколь угодно сложного тела с большим количеством частиц существует в физике понятия фазового пространства. Там где есть пространство, там будет и форма.

Программы тоже (например Винда) имеют свой дизайн - в смысле конструкцию. Т.е в таких далеких и крайних друг от друга сферах понятие формы вполне определенно.

[ответить]

Вы добились своего. Я уже рыдаю навзрыд. Скажу Вам прямо, как физик физику, не стоит сразу обзывать человека гуманитарием, даже если он Вам очень не нравится.:) За 6 лет учебы на физтехе, не говоря уж об аспирантуре, мне удалось поверхностно ознакомиться с понятием энтропии.

[ответить]

В ваших ответах самое яркое впечатление это лень. Прийти к выводу, что я обладаю западным мышлением, на основе того, что уверен в появлении ИИ или исходя из того, что уверен, что физические модели уже описывают принципиальные моменты жизни можно только изпользуя тайное знание.

Я - армянин, и того, кто скажет, что  армянский менталитет можно спутать с западным, смело надо убивать как общественно опасное существо.

Сравнить программирование (инженерскую науку) с алхимией (которая не смотря на своё имя с химей не имела ничего общего) человек, спорящий с другим человеком в Интернете, может только  в качестве извращенной самоиронии.

[ответить]

Что-то Вы про лень невразумительное сказали. Но, чтобы Вам было более понятно "откуда ноги растут", напоминаю, что тема у нас - Шпенглер, прежде всего. Именно он и является "тайным знанием" дял Вас. Его я и использую.:)

[ответить]

С вами инересно говорить, но к сожалению разговор всё время вольно или невольно скатывается в какой то балаган. Или у вас нет времени почувствовать стиль моего мышления, или просто мой стиль в чём то отличается от вашего, или это банальное высокомерие - но вы всё время находите в моих словах того, чего в них не содержится. По ссылке содержится полная версия моего ответа вам, здесь уже просто технически неудобно выражать мысли, слишком узкие строки получаются, и слишком наш спор вышел за рамки диалога по Штенглеру:

Наш спор;

[ответить]

//Поэтому, согласно шпенглеровской хронологии, российская история отстоит от западной примерно на четыре столетия. Выходит, сейчас мы переживаем свой XVII век //

Тут надо сделать поправку принципиальной важности. Не согласно шпенглеровской хронологии, а согласно хронологии Цымбурского, вопреки мнению Шпенглера перенесшего завершившение российской "предыстории" лет на 600 назад. Послушаем тов. Освальда:

[ответить]

А вот, на мой взгляд, и причина, по которой Цымбурский настаивает на таком перенесении "точки отсчета" русской культуры. Читаем опять Шпенглера, фрагмент о Толстом и Достоевском:

[ответить]

Спасибо Дмитрий за очень развернутый отзыв на мой текст. Видно, что глубоко изучали Шпенглера, так что Ваше мнение было очень важно для меня полного дилетанта в этой области. В чем то Вы безусловно правы - И Цымбурский, а вслед за ним и я - спрямляют логику Шпенглера. У автора "Заката" и в самом деле знать и духовенство - это сословия, не партии, а значит они не обречены на борьбу, как вытекает из использования слова "партия". И тем не менее вражда духовного сосоловия к знати обусловлена метафизически, и в определенную эпоха эта вражда меняет общество. Поэтому употребления понятия "партия" оправдано.

[ответить]

Спасибо за комплимент, потому как дилетант тут, конечно же, я. В перерывах борьбы с воздействием экономического кризиса на отдельно стоящий Холдинг, отдыхаю душой на том, что Шпенглер воспринимал в качестве "истины, простой, как Солнце".

[ответить]

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...