Будущее русских интеллектуалов

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close

Стенограмма заседания Русского Клуба 18 июля 2008 г. Часть 3.  [Часть 1, Часть 2, Коммюнике]

Участвуют: Наталья Андросенко, Дмитрий Володихин, Павел Данилин, Константин Крылов, Светлана Лурье, Аркадий Малер, Михаил Ремизов, Александр Рудаков, Павел Cвятенков, Мария Сергеева, Михаил Смолин, Егор Холмогоров.

Рудаков:

- О чем бы мне хотелось сказать? О целях и задачах собраний, подобных тому, на котором я сейчас присутствую, и о поиске некоего конструктива.

Первое: здесь прозвучала некая антитеза: есть элита, и есть население. Во всех остальных странах есть еще и третий фактор - гражданское общество. Слова «гражданское общество» не надо пугаться, хоть у нас оно и стало синонимом понятия «пятая колонна», и то, что у нас сейчас именуется гражданским обществом - это конгломерат НПО, финансируемых либо прямо из-за рубежа, либо косвенно, но также из зарубежных источников.  Есть, конечно, и маленький сегмент реального гражданского общества, о котором мы уже слышали. Это то, что касается правозащиты - русской правозащиты. Но, очевидно, этого мало. Сейчас я вернусь к исходнику своей мысли: мне кажется, что наша задача - сформировать некое предложение, некие сигналы - не обязательно обращенные к власти или к истеблишменту, просто «urbi et orbi» - на базе которых было бы возможно формирование реального русского гражданского общества. С пониманием, что гражданское общество - это та часть населения, которая не позволяет обращаться с собой как с быдлом. Не та, которая поддается на манипуляции, как мы об этом уже здесь слышали, а та, которая стремится быть субъектом и пытается манипулировать чем-то сама. Как это сделать? Правозащита - хороший термин; но я полагаю, что его нужно распространить на гораздо более широкие сферы. Это сфера социальная. Это сфера общегуманистическая - борьба с жестокостью и насилием во всех формах, во всех проявлениях, включая экологические. И третье, если мы говорим о русском гражданском обществе - борьба за сохранение русской религиозно-культурной идентичности по тем схемам, которые успешно опробованы, например, в Израиле, где религиозное меньшинство способно заставить государственную авиакомпанию не летать по субботам, голосуя «рублем» или «шекелем», или, в самых крайних случаях, посадить в эту государственную авиакомпанию своего представителя, который бы определял, какой рейс в субботний день может быть осуществлен, а какой нет.

Общий смех.

Рудаков:

- Я всех призываю не смеяться. Не надо быть циничными. Я представляю, о чем вы подумали, друзья мои - но об этом думать не надо. Ведь мы имеем такую ситуацию: наши элиты крайне циничны, отличаются глубоким и закоренелым цинизмом. Проблема заключается в чем? Они этот цинизм не боятся выставлять напоказ и, более того, хотели бы, чтобы все были похожи на них. В этом случае они получают полное моральное оправдание и дальше вести себя так же, мотивируя это так: «Мы такие же, как все, просто нам больше повезло. Другие, оказавшись на нашем месте, повели бы себя точно так же». Вот этого допускать нельзя. То, что мы должны предлагать, должно базироваться, если угодно, на контрцинизме. Слово «идеализм» я не хотел бы употреблять, это, возможно, было бы слишком наивно. Но нечто подобное, мне кажется, нужно здесь сказать. Для чего это нужно? Дело в том, что наша судьба, в том числе и карьерная судьба, зависит от баланса между элитой, которая законченно цинична и, видимо, исправлению не подлежит -и, видимо, не подлежит и смене, ибо исторический закон свидетельствует о том, что при революции к власти приходят такие же лица, только еще более циничные: в кубе, в четвертой, в пятой степени, и так далее.

Применительно к нашей повестке вот что я хотел бы предложить. Мы должны обратить внимание на целый ряд вопросов, которыми занимаются структуры гражданского общества в тех странах, которые здесь были поставлены в пример как нормальные, в которых баланс интересов населения и элиты не такой, как здесь. Еще один вопрос здесь - социально-экономический. Я прогнозирую, что после выборов в Соединенных Штатах и возможной победы господина Обамы на нихвнешнеполитическое давление на Россию будет идти не только и не столько по линии нарушения гражданских прав и свобод, как это было, начиная с 70-х годов, когда Картер сформулировал концепцию прав человека - Пиночета они уже провели, и можно было после этого расслабиться - а в контексте социально-экономических нарушений. Практика показывает, что, если в США происходят определенные перемены, как это было в 60-х годах, когда они покончили с расовой сегрегацией - покончив с расовой сегрегацией, они тут же принялись использовать накопленный опыт в качестве давления на весь остальной мир по линии прав человека. Сейчас они будут решать ряд социальных проблем, потому что Новый Орлеан-2005 - это вещь, которая для Америки, сверхдержавы и флагмана человечества, довольно постыдна. «Новый Орлеан» я здесь употребляю в символически-обобщенном контексте. Проблемы с образованием, здравоохранением, проблемы с социальной адаптацией примерно 50-70 миллионов человек, которые сейчас и по уровню потребления, и по уровню самоощущения, квалификации, самооценки являются этаким «третьим миром» внутри самих Соединенных Штатов.

Еще одна тема, относящаяся к нашей повестке. Недавно, например, я узнал: станцию «Войковская» не переименовывают только потому, что лужковский городской истеблишмент не может понять, во что ее переименовать.

Холмогоров:

- Есть же прекрасный вариант - Космодемьянская. Там улицы в честь брата и сестры Космодемьянских.

Рудаков:

О чем это говорит? Это говорит о том, что в ближайшее время наша очень циничная элита будет заинтересована в том, чтобы этот процесс носил управляемый характер. Этот процесс социальных требований активной части населения к элитам - он будет расти. Я помню реакцию на забастовку, организованную профсоюзом локомотивных бригад в мае этого года. Реакция была совершенно паническая. Я присутствовал на «Рен-ТВ» на круглом столе по этому поводу и слышал, что там говорила госпожа Буратаева...

Данилин:

- А знаете, почему паническая? Потому что РЖД в течение нескольких лет уверяли, что нет абсолютно никаких проблем с рабочими. А проблема накапливалась около года. И вот, год РЖД публично, вовне всем говорили, что никаких проблем нет, а этих людей не слушали. Они говорили: «У нас нет никаких проблем. Вы что, не слышали? Наша позиция: никаких проблем у нас нет». И когда наконец прорвало, у них отвисла челюсть. Что делать, не знают. Проблему довели до взрыва, а что делать с ней, не знают - причем довели по абсолютному идиотизму, потому что сами себе лапшу на уши навешали и в своей же лапше сидели и пропускали мимо ушей эту проблему.

Рудаков:

- На самом деле проблема в чем заключается? Там было сказано: по закону, профсоюз должен охватывать не менее 5% всех работающих на предприятии. А здесь представители одной, особо значимой профессии, которые игнорируют интересы стрелочников, дворников и так далее. На самом деле, если мы вспомним историю британского тред-юнионизма - она началась именно с этого. Я считаю, что в целом этот процесс носит позитивный характер.

Холмогоров:

- Это процесс образования солидарности между работниками одной профессии, а не одной отрасли.

Рудаков:

- Безусловно, и я очень рад этой забастовке. Но вопрос заключается в чем? Почему я рад этой забастовке? Потому что у нас образуется какой-то канал связи между населением и элитами. Когда такого канала нет, обычно все взрывается. Несколько десятилетий - или, учитывая, что у нас время течет быстрее, несколько лет - мирной спокойной жизни, а потом вдруг какой-то пугачевский бунт, и никто не понимает, откуда все это произошло. Кучмовская Украина - яркий тому пример. Все было тихо и спокойно, и вдруг, в один прекрасный момент, полмиллиона человек вышли на улицы. Причем не потому, что любили Ющенко: просто, как написал один человек, «мне было очень интересно посмотреть на вытянутую морду Пинчука». Вот и вышел посмотреть, как она вытянется.

Холмогоров:

- Хотел бы я посмотреть, как мы выводим на улицы полмиллиона!

Сергеева:

- Рассказать тебе технологию?

Общий смех.

Рудаков:

- Так вот, друзья, что бы я хотел сказать. На самом деле задача Русского Движения заключается в том, чтобы охватить эти новые сферы. Сферу социальную - нам припомнят пакт о социально-экономических правах, который является частью нашей Конституции, но не инкорпорирован в нее, а существует как некое благое пожелание. Нам это обязательно припомнят года через два-три, а может быть, и раньше, потому что, с их точки зрения, это будет очень хороший, болезненный удар по нашим элитам и средство шантажа. Мы должны сделать так, чтобы эта социальная правозащита стала частью Русского Движения, а не какого-то абстрактного неосоциалистического движения, экспортированного нам из-за рубежа. Второй вопрос, связанный с жестокостью и так далее. Всем понятно: вопрос ведь не в том, что русских людей сажают, и никто о них не вспоминает...

Холмогоров:

- Извини, опять я тебя прерываю. Ты сделал очень хорошее, тонкое наблюдение: мы действительно пока не очень готовы к смене американской парадигмы. Если вместо консервативно-неоконско-мессианского американского стиля - появится негритенок Обама в кепке Че Гевары и с этаким левацким загибом, причем не глобалистским, как у Гора...

Рудаков:

- Это уже произошло. Помнишь, что сказала Мадлен Олбрайт о Путине в той статье из журнала «Форбс»? Такой серьезный господин, патриот в традициях XIX века, очень любит свое государство - но совершенно не заботится о своем народе. Вот это ключевая тема, она скоро станет ударной.

Андросенко:

- То есть она сыграла на опережение и подсказала, откуда ждать удара?

Рудаков:

- На том круглом столе у митрополита Кирилла, где мы присутствовали с Егором и с Аркадием, рядом со мной сидел игумен Петр Мещеринов, замечательный во всех отношениях человек, и мы с ним оживленно подискутировали на разные темы. Я ему сказал: послушайте, почему наши правозащитники защищают только избранный круг лиц - Ходорковского, Маргариту Асламзян? Есть ведь масса других людей, нуждающихся в помощи. На это он мне сказал: действительно, эти фигуры находятся в центре, а остальными занимаются по остаточному принципу. Но все же занимаются.

А сколько было попыток создать русские патриотические организации, занимающиеся правозащитой! Был известный депутат Лысенко, очень радикально настроенный: посидел в тюрьме по обвинению в том, что хотел взорвать Думу, вышел оттуда другим человеком и пытался что-то такое создать. Кажется, это было под эгидой Бабурина. Но ничего не получилось: во-первых, видимо, из-за неэффективного пиара, а во-вторых, потому, что в сознании людей русского патриотического направления существуют некие барьеры, буферы, которые просто гасят то, что этим надо заниматься. Но этим действительно надо заниматься, и заниматься именно под русскими лозунгами. Все эти люди, невинно осужденные судами, которых, по словам Путина, у нас половина - так, кажется? - то ли половина, то ли треть людей, находящихся в местах лишения свободы, осуждены невинно. И что вообще представляет собой у нас система лишения свободы и отбытия наказания? Это дикая средневековая система, жуткая...

Холмогоров:

- Какое «средневековая»? В Средневековье таких безобразий не было.

Рудаков:

- Разве что с галерами можно сравнить. Никакого пенитенциарного характера она не носит, направлена она исключительно на воспроизводство криминальной среды, на выращивание всевозможных выродков и изуверов. И сотни тысяч людей эта система перемалывает каждый год. Причем перемалывает потенциально активную, пассионарную часть того русского поколения, которое мы сейчас имеем. Это русская проблема. Это не проблема неких диссидентов или правозащитников, живущих на западные деньги - это наша проблема. Точно так же, как и проблема взаимодействия с первыми попытками рабочего движения встать на ноги и заявить о своих правах. Это наша, русская проблема, если мы действительно хотим жить в этом государстве, если хотим быть не объектом манипуляции, а субъектом, манипулирующим тем, что находится вокруг нас.

Теперь религиозная тема. На самом деле я очень рад тому, что, видимо, теперь, после того, как Путин возглавил правительство, появилась все-таки мысль, что гуманитарная политика должна существовать. Ведь до недавнего времени гуманитарной политики у нас в стране не было. Она считалась совершенно игровой сферой. Есть реальные, полезные задачи, связанные с геополитикой, с трубопроводами, олигархами и так далее; а есть то, что, в лучшем случае, должно гасить протестные импульсы, а в худшем... ну, это такая наша уступка Западу. Какой вред от господина Швыдкого? А Запад посмотрит и скажет: вот, у них есть господин Швыдкой, значит, не все так плохо. Происходят некие приятные моменты. Господин Швыдкой наконец уволен. Его больше нет, и даже кино он не руководит - насколько мне известно, на данный момент он не руководит ничем. Аналогичная ситуация с господином Ерофеевым из Третьяковской галереи. Третьяковская галерея - это национальный культурный бренд: и когда под вывеской этого бренда творились такие вещи, какие мы видели в Сахаровском центре - это говорило о том, что страна, в которой мы живем, движется немножко не в том направлении, в каком бы нам хотелось. И наконец, инициатива супруги президента по поводу дня Петра и Февронии как альтернативы дню Святого Валентина - инициатива очень неожиданная.

Нет, речь не о том, что президентская семья является генератором этой идеи: речь о том, что она ищет свое позиционирование, некую свою нишу... То, что они его находят вот так - уже хорошо. Это сигналы, которые в итоге могут сформировать некий тренд - а могут и не сформировать, все это может утонуть. Будет ли, например, решен вопрос, о котором мы говорили вначале - по поводу песен? Когда я работал в «Газпроме», у нас это было постоянно: внизу был ресторан, в котором отмечали дни рождения сотрудники службы безопасности этой компании, выдающиеся люди во всех отношениях. Начиналось это всегда песней «Русский парень от пуль не бежит, русский парень от боли не стонет», а кончалось такими вещами, за прослушивание которых эти уважаемые генералы в пору своей молодости, наверное, могли бы и лишиться должности, как морально незрелые и разложившиеся. Вопрос о песнях, вопрос о названии станции «Войковская». Вопрос заключается в том, способны ли мы сформировать некие точки опоры, двигаясь по направлению к которым, власть могла бы развивать эти инициативы? Если именно Егор Холмогоров был первым человеком, который предложил заменить день Святого Валентина днем Петра и Февронии - я просто не знал об этом - то это замечательно. Давайте двигаться дальше. Еще одна инициатива, связанная с 7-м ноября: власть не знала, как избавиться от этого праздника - и тут подвернулось 4-е ноября, день освобождения Москвы и праздник Казанской иконы Божьей Матери. Замечательно. Давайте двигаться дальше. Давайте предлагать.

Холмогоров:

- Интересно, что будет в следующем году в связи с юбилеем Полтавской битвы.

Рудаков:

- У нас есть еще масса неохваченных дат. Есть 23 февраля - постыдный и дурацкий «праздник», не связанный ни с какими историческими свершениями. Давайте подумаем над тем, чем его можно заменить. Например, 22 февраля - начало Ледового похода, когда известные нам граждане попытались сделать заявку на освобождение России от большевиков. Учитывая ту реакцию власти, которую мы видим сейчас на 90-летие убиения царской семьи - я был в Екатеринбурге, кстати, отличный фильм, и гвоздем программы в государственно-политическом отношении было выступление господина Грызлова, который сказал, что Николай Второй был выдающимся государственным деятелем, поставившим Россию на путь демократии. Это отлично. Если Николай Второй поставил Россию на путь демократии и обеспечил высокий социально-экономический рост - это значит, что эта фигура вписана в пантеон исторических государственных деятелей, к которым предписано относиться уважительно. Кто-то им это подсказал. Хотя по большому счету исторической правды это ведь действительно так. Кто созвал Государственную Думу? Конечно, можно сказать, что он ее четыре раза распускал - но ведь не разогнал же! А мог бы и вообще не собирать.

Данилин:

- Не стоит забывать, в какой стране мы живем. Даже здесь не все присутствующие считают его святым: а по всей стране есть немало и таких людей, которые считают его «Николашкой Кровавым».

Рудаков:

- Друзья, можно, я продолжу? Есть некая историческая тенденция: людей, которые считают его «Кровавым», становится все меньше и меньше, они потихоньку уходят в мир иной - а людей, которые считают его святым, становится больше и больше.

Кто-то:

- То поколение, которое сейчас, просто ничего о нем не знает.

Рудаков:

- Теперь, что касается Дня России. У нас на сайте «Вин. Ру» недавно было предложение перенести 12 июня на 6 июля, поскольку 6 июля - это реальный день независимости России, день свержения ордынского ига, а кроме того, день Владимирской иконы Божьей Матери. Получится прекрасная симметрия дней 4 ноября и 6 июля.

Холмогоров:

- Это стояние на Угре?

Рудаков:

- Да, это окончание стояния на Угре, когда орда хана Ахмада побежала. Это пошло бы, потому что, кроме всего прочего, это праздник межконфессиональный...

Володихин:

- Да, вот это, может быть, и проканало бы. 

Сергеева:

- Зачем? Татарстан у нас давно в составе России!

Рудаков:

- Да, можно вспомнить, как был создан «субъект федерации» под названием Касимовское ханство. Эта тема очень важна, и я всех призываю ее продвигать, поскольку она дает некое позитивное обоснование присутствию тюркских этносов в составе России. Василий Темный дал татарам некий удел в городе Касимове, своего рода удельное княжество, которое превратилось в мощное мусульманское государство - настолько мощное, что завоевание Казани в середине XVI века было, по сути, конфликтом между двумя группировками. Когда говорят, что в войске, осаждавшем Казань, татар было гораздо больше, чем русских - это были касимовские татары под командованием князя Шигалея. Так что это праздник межконфессиональный, в нем вполне могут найти свое место представители мусульманского меньшинства. Эту тему тоже надо двигать. И таких тем можно изобрести огромное множество. Советский исторический пантеон, система праздников была копирована с русской православной - это хорошо известно: были «патриархи» - Спартак, Томас Мор, были «святые», была «троица» - Маркс-Энгельс-Ленин. Собственно, все, я закончил. Хочу только повторить свою главную мысль, чтобы она не потерялась за этой последней частью, связанной с исторической символикой. Три темы - гуманитарная, гуманитарно-религиозно-культурная (здесь я еще раз предлагаю задуматься над опытом религиозного меньшинства Израиля: это меньшинство, но оно знает, как действовать, чтобы заставить государство себя уважать и поступать так, как они хотят); это вопрос социальный; и это вопрос защиты прав по всем направлениям под русскими лозунгами. Это русские темы, и так их и надо позиционировать, иначе их очень скоро у нас отнимут.

Смолин:

- Я хочу постараться быть кратким, поскольку предыдущие выступающие часто говорили слишком длинно. А, когда слишком долго говоришь, все это как бы растекается, теряет сжатость и четкость. Не знаю, получится ли у меня четко: но есть несколько тем, на которые мне хотелось бы поспорить.  Первая тема - по поводу «оттепели». На мой взгляд, у нас нет причин опасаться какой-то «оттепели», что нам светит какая-то необыкновенная перемена курса, что будет какая-то либерализация, будут во внутренней политике попытки возрождения 90-х годов, или какая-то модернизация либерального мировоззрения, опять же на основе либеральных убеждений. И последние назначения, и само то, что Владимир Путин остался на должности председателя правительства, совершенно не говорят об этом. Напротив, такие фамилии, как Авдеев, Щеголев, Коновалов, говорят как раз о том, что в области идеологической, связанной с идеологией, с информатикой, со связью, с культурой, как раз даны задачи, направленные на выправление сложившегося положения дел.

То, что ушли такие люди, как Швыдкой, что Агентство связи и информации перестало быть самостоятельным, а начало подчиняться Министерству по делам печати и информации, что соответствующий департамент Министерства явно получил задачу работать с не устраивающей его позицией этого Агентства и контролировать его деятельность, в том числе и в распределении средств; и то, что в этом департаменте появилось отделение, которое будет делать конкурсы, которые будут перетягивание денег из вот этих сеславинских рук все-таки в какие-то другие руки - все это большой шаг в сторону если не консервативной политики в нашем понимании, то, по крайней мере, определенное неудовлетворение тем, что было раньше, когда все это было в сугубо либеральных руках. Да, остался Фурсенко - это, я считаю, самая большая проблема. Но она связана с тем, что в самом образовании нет тех сил, которые могли бы сформулировать консервативную альтернативу.

Проблема здесь более глубокая, с моей точки зрения: она в том, что наши обществоведческие и гуманитарные науки находятся в каком-то постоянно-зачаточном состоянии несвободы и вторичности, и совершенно не соответствуют развитию точных наук. Такие науки, как, например, юридические, обществоведческие, исторические, политологические, с моей точки зрения, все находятся в довольно глубоком упадке. Часть населения это чувствует и уже совершенно переключилась на какие-то другие, неофициальные исследования в этих областях: больше доверяет Фоменко или каким-то подобным людям, не получившим специального образования в этих областях.

Есть определенный набор наук о человеке и об обществе: он не должен быть собранием прописных истин, прочитанных в каких-то учебниках, в основном западных - он должен быть в состоянии развивать какие-то собственные теоретические рассуждения. Если мы возьмем, например, область юридических наук, все эти многочисленные «истории государства и права»: если это и можно оценить как самостоятельный труд, то только очень усидчивый, когда люди прочитывают огромное количество литературы и пытаются красиво компилировать чужие идеи, давно всем известные, причем не выходя из рамок ни на шаг, ни влево, ни вправо. Это приводит к тому, что власть оказывается совершенно теоретически неподготовленной к огромному количеству вызовов, которые рождаются как раз в поле деятельности этих наук. Они не рождаются в области физики или математики: хотя это тоже очень важно, но в этих областях государство умеет решать вопросы.

Скажем, поднятие промышленности, развитие какой-нибудь военной техники, с моей точки зрения, для государства гораздо более понятны. Мы видим, что возрождение в этих сферах идет достаточно серьезное. Я по происхождению из семьи военных инженеров и достаточно много знаю людей, знакомых моих родителей. Когда я приезжаю в Питер и попадаю в эту среду, то вижу, что они получают заказы и снова начинают работать, причем уже давно. Что-то они развивают, что-то старое чинят. И у них даже такой блеск в глазах. Несмотря на то, что это люди предпенсионного и уже пенсионного возраста - все равно они ощущают, что период стагнации и распада 90-х для них прошел. И, недоработавши в этот период в своих сферах, они теперь с огромным энтузиазмом делают то, что им сегодня поручают. И для них, судя по рассказам, это вещи довольно серьезные. Нельзя сказать, что им просто предложили чем-то заняться за минимальную плату. И зарплаты достаточно приличные для Питера, и проекты достаточно серьезные. Но главная, с моей точки зрения, проблема - то, что государство совершенно не знает, что делать в области, так сказать, идеологической.

Чиновник по своей профессии не теоретик - он практик. Он не может достаточно долго отрешаться от непосредственного решения мелких, средних и крупных проблем. Ему не с кем советоваться, неоткуда черпать знания в этой области. Даже имея обществоведческое образование, он в советской школе не получил ничего такого, что ему было бы нужно. И здесь, мне кажется, мы недооцениваем ситуацию «интеллектуальной блокады» в кругах чиновничества, и часто обвиняем их в непатриотичности или какой-то неадекватности в силу просто их слабого багажа в этой области.

Им не на что опираться, некуда развиваться, не у кого просить совета. Опять же, в силу того, что эти области - честно говоря, такая пустыня! Хоть мы все и работаем в этой области: но, положа руку на сердце, очень немного таких книг, которые можно было бы зачесть в качестве прорыва в какой-то области: юридической, политологической и так далее. В основном это все-таки публицистика, погруженная в конкретику момента. Конечно, есть какие-то отдельные прорывы, какие-то очень интересные рассуждения на ту или иную тему. Но ведь этого недостаточно. У нас нет политологических школ, политологических центров, нет даже национальных политологических журналов. Нет этой сферы, где бы это все росло. И государство, к сожалению, пока не поняло необходимость выращивать все это, вкладывать в это деньги. Мне кажется, это большая проблема. И здесь я хотел бы перейти к разговору об элитах. У меня есть несколько знакомых, которых можно назвать миллиардерами, рублевыми или долларовыми. Не могу сказать, что они чувствуют себя хозяевами в стране. Они, наоборот, постоянно говорят о том, что не могут поменять свои деньги на власть.

В современной путинской России поменять деньги на власть уже невозможно - и это очень хорошо. Это значит, что, говоря об олигархах как об элите, мы упускаем самое главное. Большие деньги кайфа уже не доставляют, для кайфа нужна власть - а ее нет. Мы находимся в ситуации, когда ты достиг вроде бы потолка вожделений, у тебя есть все, но нет самого главного: тебя никто не подпустит к рулю. И они это очень четко чувствуют. Со своим огромным количеством денег они все же находятся на обочине развития страны.

Холмогоров:

- На самом деле это интересный вопрос. Люди с миллиардом или с 500 миллионами долларов - и, условно говоря, люди, собирающиеся за этим столом и за аналогичными столами: кто из них больше влияет на принимаемые решения?

Ремизов:

- Зависит от того, что понимать под властью. Властью принять, например, новый закон они не обладают. Но возможность купить суд и провести полный цикл от возбуждения уголовного дела до вынесения приговора - это, при определенном менеджменте, вполне возможно.

Смолин:

- Это не государственная власть.

Святенков:

- Но никто не же поверит, что судебная власть является у нас какой-то отдельной, независимой «ветвью».

Ремизов:

- Отдельные контуры судебной власти покупаются в розницу.

Смолин:

- Если говорить о конкретных интересах бизнеса - здесь они очень влиятельны. Но если речь идет о том, чтобы поменять политику государства, даже в тех вопросах, которые их прямо касаются...

Ремизов:

- Разумеется.

Смолин:

- Так вот, об этом и идет речь. Раньше они с такими деньгами могли это делать - теперь не могут.

Холмогоров:

- Верно ли, что, условно говоря, Ремизову политические амбиции сейчас прощаются в гораздо большей степени, чем Ходорковскому?

Ремизов:

- Разумеется. Мои амбиции безопасны, мне нечего в них инвестировать.

Холмогоров:

- А Ходорковскому есть что инвестировать - и некуда!

Смолин:

- О чем и речь. Имея миллиард, ты не можешь его инвестировать, не можешь превратить в какой-то властный рычаг.

Смолин:

- Они хотят идти напрямую в политику - становиться, например, мэром или вторым человеком в какой-то партии; но не хотят становиться влиятельными идеологическими фигурами, вроде Сороса, Карнеги или Форда, хотя это было бы вполне возможно. Почему не хотят - непонятно.

Холмогоров:

- Да, это интересный факт, который надо отфиксировать.

Смолин:

- Постараюсь закончить и долго не разговаривать. Хотелось бы еще коснуться вопроса о том, в какую сферу перетекает влиятельность политической элиты. На мой взгляд, политически состоятельным становится класс чиновников. Чиновники уровня А и Б, на мой взгляд, становятся единственными людьми, способными решать политические вопросы - конечно, сообразуясь с какими-то общими принципами политики в той или иной проблеме. Мне кажется, что идеологу важнее всего работать именно с этой группой, так сказать, населения. Какая массовая работа с населением сейчас всегда сомнительна, всегда под подозрением, всегда кажется, что это какая-то несанкционированная мобилизация масс - и нет ли в ней оранжевости? Мне кажется, нам это сейчас и не под силу, а с другой стороны, и не надо сейчас этим заниматься. Есть определенные страты: чиновники и, на мой взгляд, еще духовенство - самые свободные сейчас страты по возможности политического действия. Сконцентрировать какие-то небольшие ресурсы. По возможности, мы стараемся это делать у себя в фонде - именно для этих страт, потому что от них можно получить какую-то реальную поддержку, и с другой стороны, они имеют возможность решать какие-то вопросы. Пожалуй, все.

Святенков:

- Я буду, по обычаю, достаточно краток. Егор задал вопрос: «Что происходит?» Что ж, хорошо, что не «Что делать?» и «Кто виноват?»

Володихин:

- И «На сколько сажать?»

Холмогоров:

- Кто виноват, мы знаем.

Крылов:

- Можно, я промолчу?

Святенков:

- В свое время я прочел достаточно интересную книгу, посвященную трансформации, которую вызывает рост уровня жизни в странах Третьего мира, в частности, в Китае. Там очень интересно рассказывалось о трансформации китайской интеллигенции в связи с переменами в экономическом строе государства. Дело в том, что, когда перемены только начались, в Китае была такая вполне советская интеллигенция: она была очень оппозиционной, и ее отношение к правлению КПК было очень похоже на те настроения, которые демонстрировала наша интеллигенция. Собственно, все это вылилось в Тяньаньмынь.

Холмогоров:

- И это - несмотря на великую культурную революцию!

Володихин:

- Думаю, скорее благодаря ей.

Святенков:

- Но, когда начался экономический рост - точнее, когда он продолжился, потому что началась эта реформа еще в конце 70-х - начале 80-х; так вот, когда она прошла через 90-е, и рост экономики продолжался - произошла интересная мутация: слой «позднесоветской» китайской интеллигенции превратился в слой интеллектуалов, совершенно иной и по задачам, и по качеству. Я не очень верю, что подобное произойдет в нашей стране, главным образом потому, что рост у нас носит в основном сырьевой характер, и этим мы очень отличаемся от Китая. Егор Гайдар был автором замечательного афоризма 95-го года выпуска: «Россия - не Китай!» К сожалению, она действительно не Китай.

Холмогоров:

- Разреши, я чуть-чуть с тобой не соглашусь? На самом деле китайская экономика была сырьевой, просто сырьем там были человеко-люди.

Святенков:

- Но сырьевая модернизация и промышленная модернизация приводят к совершенно разным последствиям. Действительно, там использовался эффект дешевой рабочей силы - но он приводит к совершенно иным последствиям, чем эффект дорогой нефти и дорогого газа. Возвращаясь к нашим баранам: у нас совсем недавно, буквально в последний год, началась трансформация, видимо, связанная с тем, что население дошло до какой-то точки.

Крылов:

- Паша, ты говоришь очень интересные вещи.

Святенков:

- Мне кажется, самое важное, что сейчас происходит - это реструктуризация населения под рост экономики. Мне кажется, что эти изменения, происходящие в нашем обществе, до сих пор реально не осмысленны. Когда здесь говорилось об отсутствии политической науки: децствительно, есть отставание, мы в этом смысле отстаем. Структурные изменения, происходящие в обществе, отслеживаются с запозданием, и мы не очень понимаем того, что происходит.

Смолин:

- Можно вопрос? Что ты понимаешь под отставанием? Отстаем ли мы от западной науки или от реалий современной России?

Святенков:

- Естественно, от реалий современной России.

Смолин:

- Но тогда на каком этапе развития западной науки мы находимся? С моей точки зрения, мы и пятьдесят, и сто лет назад от нее отставали.

Святенков:

- Думаю, мы находимся на этапе рецепции западного опыта. Идет вал переводных книжек, имеется даже целое небольшое сословие людей, которые считают, что вообще не надо заниматься ничем, кроме переводов западных книг, именно из-за нашего отставания.

Лурье:

- Я абсолютно несогласна.

Святенков:

- И тем не менее такие люди существуют.

Лурье:

- Есть области науки, достаточно известные, в которых признается первенство России.

Смолин:

- Гуманитарные?

Лурье:

- Да, гуманитарные.

Смолин:

- Если только филологические.

Лурье:

- Например, в психологии. Дойдя до тупика, американцы обратились к работам Выготского, Лурии и так далее. Было создано целое огромное направление науки...

Холмогоров:

- Проблема в том, что сейчас мы уже от них отстаем. Не будь тебя - совсем бы отстали. Именно за счет того, что они взяли наследие российской науки и перестроили его в своем формате.

Святенков:

- Возвращаясь к тому, что происходит: мне этот феномен реструктуризации кажется наиболее интересным. Куда он нас заведет? Это вопрос оценки тренда, который будет действовать в ближайшие годы. Если не случится экономического кризиса, какого-нибудь страшного падения цен на нефть, то именно эта реструктуризация общества станет для нас базовым трендом на ближайшие несколько лет. Оно будет меняться под новую экономическую структуру - и под него будет меняться все, все слои общества. И то, что наши власти сейчас ведут активную внешнюю политику, пытаются реваншироваться на Украине и в Грузии - все это тоже с этим связано. Говоря совсем кратко: идет структурная перестройка общества - хоть «перестройка» и нехорошее слово. Общество выросло из старой шкурки и пытается освоить новые горизонты, новые пространства. Пока неясно, что из этого получится - все-таки рост действительно носит сырьевой характер, и имеются большие перекосы. Но в любом случае, это очень интересный процесс.

Володихин:

- И ты считаешь, что интеллектуально-идеологическая перестройка не успевает за всем этим?

Святенков:

- Прежде всего, идет перестройка класса или сословия интеллигенции в класс интеллектуалов...

Крылов:

- Прости, а в чем отличие? Просто сформулируй его, чтобы не было недопонимания.

Святенков:

- Сейчас попробую сформулировать.

Володихин:

- Я попытаюсь ответить: интеллектуал лишен этического кодекса, характерного для интеллигента.

Холмогоров:

- Можно и я отвечу? Интеллектуал - это интеллигент, который не вынужден ненавидеть власть за то, что ему нечего есть на ужин.

Святенков:

- Впервые это в максимально пошлом виде было описано Пелевиным в его известной байке...

Холмогоров:

- Полноценная деструктивная интеллигенция советского образца образовалась тогда, когда начался перекос в плане доходов, и начались, особенно у гуманитариев, проблемы с едой на ужин. А кроме того, меньше этой еды стало в магазинах. Никакой значимой оппозиционной интеллигенции в 40-е - 50-е годы не было.

Ремизов:

- Советская интеллигенция была очень неплохо обеспечена. Другое дело, что она все равно было недовольна, потому что сравнивала свое положение с положением западных собратьев...

Крылов:

- Паша, а каково все-таки твое определение?

Святенков:

- Мое определение такое: интеллигенция - независимое сословие, действовавшее в сословном обществе. Интеллектуалы - это класс. Происходит вымывание независимости, которой обладала эта интеллигенция, и переход к капиталистическому наемному интеллектуальному труду. Если уж совсем завершать - по-моему, мое выступление сегодня одно из самых кратких - все это определяется старой пелевинской байкой, которую он привел в каком-то из своих романов, о красном драконе и жабе. Я ее даже не буду рассказывать, она общеизвестна.

Холмогоров:

- Коллеги, я хотел бы сделать одну маленькую ремарку. В чем своеобразие этого положения? В том, что в сегодняшней ситуации для, условно говоря, правых интеллектуалов сложилась уникальная возможность в ходе этой «перестройки» оказаться не в маргинальном поле, где находятся европейские правые интеллектуалы, а в мейнстриме, стать достаточно значимыми. В связи с этим передаю слово правому интеллектуалу Михаилу Ремизову.

Ремизов:

- Я хочу начать с примера информационной кампании, которую, как мне кажется, мы отыгрываем неправильно, применительно к новым временам, о которых начал говорить Егор. Я имею в виду тему «оттепели». Дело в том, что это название, этот бренд применяется к двум принципиально разным и фактически не связанным между собой явлениям. Первое из них - просто плюрализация общественной жизни, гуманизация государства, устранение из его действий полицейского стиля. Все это на самом деле происходит, мне кажется, и будет происходить. Государство действует менее полицейски, этот тренд уже заметен. В этом смысле это абсолютно реальный тренд. И другая компонента этого понятия - преобладание либерализма как идеологии. Можно сказать так: есть либерализация как плюрализация, большая свобода для акторов общественной жизни - и, с другой стороны, либерализм как идеология. Причем мы знаем, что в наших условиях либерализм как идеология имеет наибольшие шансы как раз в условиях наименьшей плюрализации общественной жизни.

Холмогоров:

- Позволю себе маленькое сопоставление. Проблема состоит в том, чего мы боимся. Например, в жару есть влажность, а есть комары. Но имеется четкое соотношение того, с какой вероятностью комары появляются в воздухе после дождя.

Ремизов:

- Да, я понял. На мой взгляд, зависимость прямо обратная. Чем в большей степени будет иметь место раскрепощение общественной жизни, ее плюрализация, тем меньше будет гегемония либеральной группы. Хотя бы в силу того, с чего начал Егор: в интеллектуальной конкурентной борьбе эта группа отнюдь не является фаворитом. Она очень изношена и тривиализирована: и даже те люди, которые с 90-х гг. представляют это направление, пытаются искать новые темы, подходы, фишки. Это уже немного другой либерализм, и связано это с тем, что люди ищут в самом либерализме что-то новое и интересное. Поэтому я бы сразу разделил эти две вещи. Постараюсь быть кратким - это к лучшему, поскольку все уже устали. Не нужно бояться либерализации в хорошем смысле слова - общей либерализации, раскрепощения общественной жизни. Тем более, что это так или иначе произойдет: есть определенный тренд. Мне кажется, что сейчас вырисовывается такая модель отношений между идеологизированными группами: модель не борьбы, а конкуренции. Сейчас либералов надо не мочить, а с ними конкурировать за формирование повестки - и медведевской, и повестки вообще. Не знаю, сколько продлится такая ситуация. Может быть, скоро будет клинч: на каких-то темах искра замкнется - и все, опять маленькая гражданская война. Но пока что ситуация такая, что нужно не воевать, а конкурировать. Как конкурировать за повестку? Во-первых, я считаю, нужно посмотреть на те пункты этой повестки, которые войдут в нее наверняка, просто потому, что заявлены самим Медведевым. Борьба с коррупцией, гуманизация государства, судебная система. Смотрите сами: можно тему судебной системы интерпретировать в ключе, выгодном для русского дела? Конечно, можно. Во-первых, правозащита, во-вторых, пенитенциарная система. Очень интересную и важную тему поднял Александр: по сути, сегодня внутри нашего общества действует огромная антисистема - тюремная. Включая и ее административный компонент, и субкультурный, и экономический. Надо разобраться: что можно с этим сделать? Например, реконструировать тюрьмы, превратить большую их часть в поселения: люди будут жить на травке, а не сидеть на нарах - получится уже совсем другая субкультура.

Сейчас государство заинтересовано в повышении управляемости. Тема коррупции, как мне кажется, обусловлена очень простым эффектом: вышестоящее начальство перестало контролировать своих подчиненных в той мере, в какой ему хотелось бы. И борьба с коррупцией - это попытка обуздать своих подчиненных и повысить управляемость государства. В такой ситуации возникает запрос на очень интересную штуку, которую можем предложить только мы - новую этику. Запрос на новую этику существует сейчас и в госаппарате, и в обществе. Этика и эстетика неразделимы: этика может быть подана только в виде эстетически привлекательных образцов. Важно здесь и то, о чем говорил Константин - переоценка символических активов, например, истории. В частности, очевидно, что сейчас начнется процесс брендирования древнерусских городов, в котором мы могли бы поучаствовать: первым будет, скорее всего, Ярославль. Уже подписан президентский указ о праздновании 1000-летия Ярославля как очень крупного государственного праздника. Причем Медведев очень хорошо отреагировал на инициативу по Ярославлю. Идея была такая: сделать с Ярославлем то же, что сделали с Казанью. 1000 лет - мощный пиар, звание третьей или какой-то там энной столицы. То есть продвигается концепция многостоличности.

Можно подумать еще вот о чем: мы, как культурно-интеллектуально-экспертное сообщество, должны стать лоббистами русских областей. Это, может быть, позволит нам осуществить некое заземление. Я общался с некоторым илидерами регионов - из их тезисов, и потом в неформальном общении стало ясно, что они очень живо реагируют на тему ущемленности русских регионов. Я говорил это, конечно, не разворачивая перед ними знамя русского освободительного движения, говорил аккуратно и политкорректно - но они очень живо реагировали. Я говорил: вопрос о федерализме должны инициировать вы, а не Чечня и не Татарстан. Вот этим и нужно заниматься. Допустим, межбюджетные отношения их очень волнуют. Есть вообще ряд сугубо практических вопросов. Или другой вопрос, который очень важен и для них, и одновременно для нас: связывание инвестиций крупных корпораций, которые к ним приходят. То есть чтобы они не просто создавали там сборочные цеха, а вынуждены были создавать там соцпакеты, инфраструктуру. Потому что они жалуются: деньги приходят, а регионам ничего не достается. И так далее. Есть целый комплекс вопросов, в которых объединены интересы нас, как русского движения в широком смысле, и губернаторов центральных русских областей. Потому что географическая база русского народа - конечно. Центральная Россия, и ее регенерация - задача номер один, жизненная задача.

Володихин:

- Я считаю, что регионализация - очень важная задача, и хотел бы добавить: хороший ход здесь - создание официальных героев. Каждая область, каждый город связан с личностью или с парой личностей, и этих личностей надо «вытягивать». Например: Ярославль - Ярослав Мудрый, Нижний Новгород - Минин и Пожарский.

Ремизов:

- Да, это мы уже обсуждали: потребность регионов в брендировании.

Володихин:

- Например, Рязань уже создала себе героя - Олега Рязанского. Нехороший был человек: но его раскручивают, поставили ему памятник. Если мы не дадим провинции героев, полезных и правильных - она сама себе создаст.

Ремизов:

- Как видим, у регионов действительно есть потребность в формировании собственных символических образов. Вот так можно встраиваться в повестку дня неконфликтным образом, конкурируя, а не воюя. Собственно, если говорить о нашей главной проблеме - проблеме статуса русских, то, думаю, можно на достаточно долгое время перенести акцент с борьбы за государство - на борьбу за национальное возрождение русского народа. Фактически нам поставили заслон: государство русским не отдадут. Мы можем вести на эту тему теоретические, идеологические разговоры, но не практические. Однако мы можем выработать повестку национального развития русского народа безотносительно к статусу Татарстана, Чечни и так далее. Приучить публику, что, когда мы говорим о русском вопросе - мы говорим не о татарах, не о чеченцах, а о национальном развитии русского народа. И имеем на это полное право.

Холмогоров:

- То есть построить дискурс, отчасти противоположный тому, который развивался все последние годы.

Ремизов:

- Повторю основную мысль: мне кажется, надо сейчас не только с другими идеологическими группами, но и с государством не входить в клинч, а заполнять ниши, которые оно пока оставляет.

Лурье:

- Возможно, я буду говорить немного не в тему - точнее, в тему, с которой была начата дискуссия. Это по поводу возрождения населения и его ценности. Я сейчас не сомневаюсь в том, что наше правительство наконец осознало, что население обладает определенной ценностью. Но вопрос в том, как привить народу сознание своей ценности в тех рамках, которые вырабатывает для него государство - потому что ни в каких других ему развиться не дадут. Это нормально, это почти всегда так и получается. Хотела отметить, как историк, вот такой факт: когда на Руси наступали какие-то критические моменты, начиная с тех, которые фиксировали этнографы: это были балканские войны, это было в начале 20-х гг., когда очень активно возрождалась русская община - народ начинал проявлять страшный интерес к газетам. И читал он там вовсе не постановления, и почти игнорировал какие-то местные сообщения - но с увлечением читал о международной жизни. Особенно интересовали его отношения с «англичанкой». Если кому-то газета не доставалась - пересказывали устно. Весь народ был очень озабочен отношениями с «англичанкой» и очень неплохо в этом разбирался. Поэтому я считаю, что те цифры, которые наши социологические исследования показывают в отношении интереса народа к международной жизни, к «англичанке» в том числе - а эти цифры за прошлый год значительно выросли - они показывают рост самосознания населения. Однако само по себе это еще мало о чем говорит. Тут два существенных вопроса. С одной стороны - и это вопрос, который, мне кажется, пристал для русского национального клуба - это вопрос миссии России. Россия уже не боится говорить о себе как о мировой державе: но она настолько напугана опытом СССР, опытом того, что ее воспринимают как державу, готовую по всему миру продвигать ей одной только ведомый сценарий, например, награждать афганцев социализмом - что в России практически не говорят о миссии, хотя она постоянно подразумевается. Не то что миссия - даже слово «ценность» используется в политике крайне редко. В прошлом году был какой-то большой доклад - простите, у меня память дырявая...

Сергеева:

- Доклад о внешней политике прошлого года.

Лурье:

- Да-да. Так вот: там слово «ценности» употреблялось четыре раза, а слово «интересы» - шестьдесят с чем-то. Вот что я хотела сказать: это необходимо не только потому, что народ будет себя осознавать как значимую сущность только при наличии миссии - а это определенно так - но и для ведения определенного рода внешнеполитической игры. Когда пространство не черно-белое, как было у нас в Союзе, а расцвеченное, когда возникает некое избирательное сродство с определенными народами и через отношения с различными народами идет осознание самого себя. Причем я хочу напомнить слова Струве о том, что не внутренняя политика определяет внешнюю, а внешняя - внутреннюю.

Можно мне последнюю фразу сказать? Миссия, которую выбирает нация, не обязательно должна быть реалистичной - она идеальна. Миссия мирового шерифа - хороша она или плоха, выполнима или невыполнима, реалистична или идеалистична - ее уже выбрала Америка. Это место уже застолблено, и мы должны искать другое. Драться за это место я не вижу смысла.

Малер:

- Не буду говорить о миссии, потому что я и так все время об этом говорю. Хочу сказать, что я совершенно не понял, в чем противоречие: если Америка сейчас шериф, почему бы и нам не быть шерифом?

Кто-то:

- Тогда уж мировым КГБшником. Смех.

Малер:

- Нет, Россия действительно выполняла функции мирового жандарма, просто в какой-то момент перестала их выполнять. Но, если говорить с православной точки зрения, то Западная Римская империя, Западный Катехон никуда не делся, он есть. И если Америка выполняет эти функции, то должен их выполнять и Северный Катехон - Россия. Вообще же хочу сказать следующее. В большинстве предыдущих выступлений мне не очень понравилось некое противопоставление, которое проходило через все выступления - противопоставление населения и элиты. Есть гонимое и забиваемое русское население; и есть некая, по всей видимости, нерусская элита, которая это население гнобит. Вот не знаю: я езжу и в автобусе, и в метро...

Честно говоря, с какого-то момента, примерно с начала 2000-х годов, я этой дихотомии не вижу. Не вижу этой оппозиции. Посмотрим на первых лиц государства. Кто такой, например, Путин? Да это такой же сержант-ГБшник, что меня допрашивал в 98-м году по факту взрыва синагоги.

Общий смех.

Малер:

- Да, меня подозревали во взрыве синагоги! В общем, это нормальный современный русский человек, который работает в ГБ. Все они - нормальные современные русские люди, плоть от плоти народа, и не надо думать, что люди живут только с мыслью, как бы этот народ постричь. Это уже совсем не та элита, что была в начале 90-х, до расстрела Белого Дома, совсем не та. Вместе с этим я хочу отметить: если помните, за последние три года всякий раз, когда мы собирались в различных аудиториях и обсуждали общественно-политические вопросы, всегда это сводилось к скандалу относительно того, какова будет смена власти и что произойдет после Путина. Но того, что происходит сейчас, никто не предугадывал. Одни считали, что будет либеральный реванш, другие - что будет новая диктатура. Но нет ни того, ни другого. Произошла очень тихая и спокойная смена власти, действительно огромное количество людей проголосовало за Медведева. Это значит, что мы, политологи, во многом паникеры, во многом абсолютизируем то, чего на самом деле нет.

Сергеева:

- Аркадий, я, может быть, поправлю: мы не паникеры, мы - охранители, и это наша работа.

Малер:

- Да, с этим согласен. Такая у нас работа: пугаться того, чего, может быть, пугаться и не надо. Я считаю, то, что произошло за эти полгода, в связи с этой трансляцией власти - это закономерное завершение той политики, которая происходила с начала 90-х. В результате сейчас мы имеем состоявшееся государство, от которого нам никуда не деться и которое мы не можем не признавать. Это значит, что мы должны переосмыслить свое отношение ко всем историческим и символическим фигурам этого государства, начиная, извините, с такой, как Борис Николаевич Ельцин - почему-то самый страшный наш враг, хотя никого из нас он не расстрелял и не посадил...

Кто-то:

- И вообще умер.

Малер:

- Да, и вообще умер! И заканчивая таким элементом, как триколор. Я сам боролся с ним - но теперь пишу статью об оправдании триколора, бело-сине-красного флага, потому что история его оправдала. Понимаете, если мы все время будем жить с сознанием, что 91-й год - это катастрофа, а Ельцин - абсолютное зло, то непонятно, что делать с сегодняшним днем, сегодняшним государством, сегодняшней моделью. Это значит превращаться в какую-то вечную оппозицию: висеть в пустоте и разговаривать о реальности, которая уже никому сегодня не интересна. Вот национал-большевики - замечательные люди: они просто признавали историческую неизбежность всего происходящего. Я давно уже не национал-большевик - и даже когда был национал-большевиком, я не был сторонником исторического детерминизма. В истории нет ничего неизбежного. Могло не быть семнадцатого года...

Холмогоров:

- Моя позиция по Ельцину очень проста. Ельцин - это абсолютное зло: но то, что меня не убивает, делает меня сильнее. Если Ельцин никого из нас не убил - значит, он сделал нас сильнее.

Малер:

- Нужно четко разводить 91-й год как 22 августа и 91-й год как 11 декабря, то есть Беловежскую Пущу. Да, это два этапа одного процесса. Но, я считаю, эти вещи нужно принципиально развести, потому что август 91-го был абсолютным благом, а распад СССР - абсолютным злом. И если мы не будем этого понимать, то нам придется вообще отказаться от различения смыслов.

Володихин:

- То, что ты говоришь, верно, но несвоевременно: об этом надо будет говорить лет через десять.

Малер:

- Собственно, все это было некое предисловие. Вот что я хотел сказать: мы вышли из той ужасной фазы, когда все воспринимается как кризис. Наша задача, как консервативных интеллектуалов - осмыслять существующее государство, существующую систему как состоявшуюся, придавать им те смыслы, которые нам необходимы, а не дожидаться, пока придет какой-нибудь либеральный проходимец и скажет, что все это было нужно для победы демократии в Северной Евразии, и не более того. Я правду говорю, я искренне переосмысливаю этот период. Этот период состоялся таким, каким он состоялся: это реальная история. Я наблюдаю ряд существеннейших плюсов, которые меня шокируют и безумно радуют, но и ряд существенных минусов. Начну с плюсов. Во-первых, для меня очевидно, что все разговоры о либеральном реванше - чистый миф. Вряд ли это нужно доказывать. Я полностью согласен с Михаилом: плюрализация и либерализация в хорошем смысле слова - явление положительное. Вряд ли с этим кто-то спорит: кроме врагов этого процесса, каких-нибудь «опричников» в точном смысле слова, никто так не думает. Но говорит об идеологическом либеральном реванше довольно смешно. Каковы признаки этого процесса? Первый признак, который отметил Александр Рудаков - ряд символических отставок: это, конечно, Швыдкой - раздражающая непотопляемая фигура, которого больше нет, это Ерофеев из Третьяковской галереи. Настолько непотопляемые фигуры - трудно было себе представить, что их может не быть. Что еще произошло? В 90-х и в первой половине 2000-х на любом федеральном канале негативные, разрушительные фигуры - на Первом Познер, на Втором Сванидзе, на Четвертом Толстая и Смирнова - выступали как представители мейнстрима, господствующего направления. А сегодня все, и журналисты этих каналов, и те, кто их смотрит, понимают: это нарочито раздражающие фигуры, которых поставили, чтобы раздражать, и все с этим соглашаются. Говорят: да, у нас есть и такое, для выдыхания пара. Произошло их низложение и ниспровержение до уровня некоей позиции. Если раньше считалось, что выступить у Познера - некое благо, теперь все понимают: это просто изложение определенной идеологии. Так это и позиционируется. Другой пример: вы знаете, что сейчас государство решило взять в свои руки вопрос об украинском голодоморе, причем повернуть его в единственно правильном русле: да, реально был голод, но он был не только на Украине, а по всей России, и устраивали его не русские против других народов, а коммунистическая власть. Имело бы смысл поставить памятник всем жертвам этого общего процесса, а не только жертвам-украинцам на Украине. Единственное - памятник придумали не очень интересный. Похож на копенгагенскую Русалку, если кто-нибудь видел. Его показывали Медведеву, и Медведев промолчал, когда его увидел. Но когда ему стали говорить, что вот, многие обвиняют в голоде Россию, он дал жесткую отповедь, которую два дня назад показали по всем каналам: что Россия никогда ни в чем не виновата, и только неадекватные люди могут предъявлять к ней какие-то претензии. От Путина начала 2000-х я такого не ожидал. Более того: мне кажется, все, что говорит Медведев уже три месяца, с тех пор, как он стал президентом, как-то нарочито, даже где-то более патриотично по своим интонациям, чем то, что говорил Путин на протяжении своих восьми лет. Конечно, это только благодаря тому, что Путин подготовил для этого почву. Я лично за Медведева не голосовал, потому что не хотел рисковать: но все мои родственники и знакомые повально голосовали за него. И мне нравится то, что говорит этот человек. Мне кажется, он в курсе этого мифа о либеральном реванше и своими словами старается его опровергнуть. И третий момент, который меня совершенно поразил, в отличие от первых двух: это была некая новость. Это когда у меня на Шаболовке, на телевидении, была возможность в течение четырех часов вести дискуссию с «молодогвардейцами» и «Нашими». Я к ним с традиционными вопросами: какова ваша идеология, чем вы вообще друг от друга отличаетесь? И, знаете, я был поражен. Я увидел 10-13 молодых пионеров, натуральный такой комсомол, которые поставленным голосом, по всей видимости, заученными фразами очень звонко отвечали на все вопросы. Оказывается, они никуда не исчезли после того, как не состоялась оранжевая революция. Я знаю, у «Молодой Гвардии» на полную катушку работает вуз. То есть подрастает поколение людей с сознанием эрефовской пионерии. И это очень хорошо, потому что я ожидал совершенно другого. Они рассказывали о чистках в своих рядах, о том, что карьеристов там на самом деле не терпят, что так просто жить у них там не получится. Для меня все это, скажу правду, было колоссальным впечатлением. Я такого не ожидал. Я еще пытался их немножко «стравить», спрашивая, какие же между ними есть идеологические отличия - и они очень звонко отвечали по каждому вопросу. Это очень радует, потому что государство вообще не должно было бы этим заниматься - а оно этим занимается. Не говоря уж о том, что и в той, и в другой организации есть очень существенное православное лобби.  И наконец, последний очень позитивный признак - это уже совершенно недвусмысленное использование самим государством ресурсов Русской Православной Церкви. Этого тоже мало кто ожидал, но за последние полтора-два года это стало очевидно. И это очень хорошо. Естественно, я не питаю никаких иллюзий, что это происходит из-за какого-то духовного или, тем более, догматического просвещения элиты: просто это русская церковь, она всегда работала в интересах русского народа, и секулярное чиновничество это понимает. Все передачи, фильмы, какие-то инициативы, которые в последнее время у нас происходили, напрямую с этим связаны. Что касается минусов. Есть один чудовищный минус, который я просто не знаю как решать в оперативном смысле - здесь требуются титанические вложения. Это то, что связано с русской провинцией, с ее вырождением, о котором говорил Егор. Если этого не будет, то все будет так, как всегда. Но есть надежда, что это будет как-то связано с мировыми процессами, где любое национальное государство делится на космополитические мегаполисы, вроде Москвы, очень близкие друг к другу - собственно национальное пространство, нечто вроде того, о чем говорил Егор, когда писал о национальном Техасе. Если не будет такого раздвоения, то иной альтернативы я себе просто не представляю. Именно вопрос русской провинции, как и вопрос демографии, должен сейчас беспокоить власть больше всего. Впрочем, я не хотел об этом говорить и сказал только потому, что об этом зашла речь. Теперь следующий момент, связанный с недостатками. Вот эта элита или, точнее говоря, эта власть в полном смысле слова отличается от предыдущей тем, что действительно хочет помочь народу, просто потому, что сама она является его частью. Она не воспринимает его как «население» - это не та власть. Она действительно хочет ему помочь. Но не знает, как это сделать - по тем причинам, которые были здесь перечислены. В частности, потому, что не существует до сих пор внятного механизма по рекрутству национальной элиты, по выработке идеологических и политических идей. Все зависит от инициатив.

Холмогоров:

- У чеченцев механизм рекрутства национальной элиты почему-то существует.

Малер:

- Правильно, потому что русские - не чеченцы. Ты хотел бы обменять историю России на историю Чечни? Я - нет. Безусловно, у малых народов, с их клановой системой и внятной религиозностью, все это налажено гораздо лучше. У глубоко европеизированного, космополитизированного, секуляризированного народа, каким является современный русский народ, конечно, этого не существует. Я хочу привести аналогичный, хотя, может быть, не очень корректный пример с церковью. Когда началась в вся эта история с Диомидом, церковников больше всего волновало: есть ли в церкви механизм, позволяющий разрешать подобные конфликты? Церковный суд только сейчас ввели. Скажу конкретнее: есть ли механизмы, по которым архиереи должны узнавать, что думает народ? Таких механизмов нет - есть сумма частных инициатив, сумма Кириллов Фроловых. Никаких механизмов не существовало.

Есть группы активистов: одна считает, что народ думает так, другая считает, что народ думает по-другому - архиереи, разбирайтесь! То же самое происходит и в государстве. Когда чиновник пытается понять, что ему делать дальше, он имеет перед собой группу конкретных инициативщиков. Но энтузиазм - еще не знак качества. Он видит, что эти люди активны, но понятия не имеет, представляют ли они чьи-то интересы, стоят ли за ними какие-то силы, насколько они профессиональны. Вот это, на мой взгляд, очень большая ахиллесова пята. Это ведь могут быть какие-то самозванцы, представляющие только самих себя. Возможно, со временем все это наладится, как говорил Дмитрий... простите, я сейчас уже последнее говорю. Это большая проблема. И еще одна проблема, связанная с медиакратическим фактором, с «культурой развлечения», с общей установкой, которую я не раз слышал: неважен результат, главное, чтобы было весело. Это исходит от телевидения, от медиакратии, а затем переходит и в государственную элиту. Приведу простой пример: когда я спрашивал у людей, заведующих каналами: почему вы в качестве «главного мусульманина» предлагаете Гейдара Джемаля - они отвечают: нам неважно, главный ли он мусульманин, нам нужно, чтобы он отвечал стереотипам и хорошо смотрелся. Политическая экспертиза у нас не разведена с телевидением, с театром.

Вот эта культура развлечения очень пагубно влияет, прежде всего, на ту сферу, которая меня особенно беспокоит, поскольку сам я преподаю - на сферу образования. Вот здесь, я вам скажу, настоящая катастрофа. Уже то, что не отставлен Фурсенко - некое исключение из правил, и это, я считаю, должно быть преодолено в ближайшее время. Мы все время исходим из того, что сейчас подрастает какое-то поколение русских националистов, которое придет и сделает свое дело: я преподаю в двух вузах - и этого не вижу.

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...