Ефим Честняков: антиутопии профетического искусства (часть III)

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close
[]

Ефим Честняков предвидел пути своего искусства и писал о его будущей победе — как всегда, просто и в то же время загадочно.

Среди его рукописей есть стихотворные фрагменты, которые можно объединить в поэму под названием «Шалашка».

В ней причудливо рассказывается о том, как Марко Бесчастный встретился и заключил мистический брачный союз со своей небесной невестой здесь, на земле. Музой она ему была. Как прожил с нею долгие годы в шалашке с потайным ходом в нездешний мир красоты небесной. Как, не прерывая своего общения с родной крестьянской средой, поэт творил свои «диковины». Творил диковины? Что? Оригинальничал, чтобы отличаться от других, удивить впечатлительного читателя? Да нет же! Дикий — это природный, естественный; диковина, по Честнякову, — это сущностное проявление духовной жизни в предметах искусства. Единственные и неповторимые произведения искусства он называл «диковинами». Он хотел и умел — ему это удавалось — творить, как творит нетленный дух в мире материальном, создавая земную красоту.

Когда пришло время подвести итоги, осмыслить результаты этой работы, причём результаты, невидимые окружающему людскому сообществу, он написал пронзительные строки. Он увидел духовными очами людей, которые пришли на выставку его искусств — он был уверен в этом, что они придут.

Люди, дети приходили,
В сказках бережно бродили.
И хвали так и сяк,
Что затея хороша.
Любовались красотой,
Не чурались чистотой...
 

Откровенно говоря, когда я вглядывался в эти строчки запорошённой временем рукописи, обеспокоился: «Так ли вижу? Причём тут это? Как бы под рифму слова?»

Но в том то и дело: Ефим Васильевич ставит барьер, границу между массовым искусством для потехи, для соблазна, для оболванивания разума, грязным искусством, с одной стороны, и своим искусством, где чистота есть внутреннее содержание каждого движения, мазка кисти, словесного акцента.

Люди, дети приходили,
В сказках бережно бродили.
И хвали так и сяк,
Что затея хороша.
Любовались красотой,
Не чурались чистотой.
 

И, конечно же, всё это
Не могло быть в одно лето.
Но чрез пять иль десять лет
Увидит мир, чего здесь нет.
От шалашки этой вот
Городок произойдёт.

В Шаблове, на втором уровне его дома, сложенного в начале XX века из брёвен двух старых овинов, который он иронически называл «Коллегия искусств», размещалась маленькая комнатка, что и была собственно «шалашкой». Шалашка — это место, где он творил наедине со своей Грёзой, где уединялся со своим искусством, не порывая духовной связи с крестьянским народом. И он пророчествует: от этого искусства, от «шалашкиных грёз» произойдёт новый городок. Новая жизнь по евангельским заветам! Он пишет так:

Сроки дальние придут,
Грёзы царство создадут,
И тогда-то вот миры
Будут в рай съединены —
Рай нетленных благоденств
Для евангельских блаженств.

Есть о чём подумать.

Если мы будем судить об искусстве, которое, следуя страстям человеческим, даже в самых своих возвышенных, искусных проявлениях проникнуто обольщениями земной красоты, то мы должны признать, что это искусство несовершенно. Мы должны это признать вслед за Ефимом Честняковым. Такое искусство не может быть красотой, которая, с точки зрения Ефима Честнякова, выступает синонимом Бога. Даже если это искусство — мастерство ненаглядное, то всё равно это лишь очевидность красоты, а не она сама — действительная красота в своей духовной ипостаси.

Ефим Честняков стремился раскрыть секреты чистого, провиденческого, профетического искусства. Его чистое искусство выглядит так же непритязательно, как его «шалашка» смотрится в сравнении с «башнями из слоновой кости» и салонами петербургской художественной богемы начала XX века.

Он стремился к мастерству, которым владели русские иконописцы, чтобы посредством его искусства чистота и святость, божественная красота говорили с человеком не только в стенах храмов и монастырей, но во всех уголках народной жизни. Вот почему Ефим Честняков и не уходил в города. Вот почему он остался нищим, непризнанным, неизвестным. И именно эта неизвестность придавала его искусству ту силу, которую мы сейчас чувствуем. Растоптанное, по сути дела, в кровавой российской смуте искусство неожиданным образом воскресло.

Иногда простые люди высказывают такие глубокие мысли, которые для них, простых людей, естественны, как «с добрым утром», а для искусствоведа — чуть ли не разоблачение великой тайны.

Например, прихожанка Успенского собора в Кологриве записала в своём альбоме такие мысли и чувства о Ефиме Честнякове:

«Удивительно глубока символика в творчестве Ефима Васильевича Честнякова. Посредством неё он передаёт нам опыт старчества и учительства, как быть православным в условиях современного мира. Передаёт опыт воплощения предания в самых различных областях человеческой жизни, потому что его предание не чуждо многообразию культур и потому не скучно».

Ай да Розина Татьяна! Замечательно!

Ефим Васильевич говорил о дальних сроках, когда сбудутся ожидания крестьянского мира, сбудется евангельское провозвестие о приходе на землю животворного Фаворского света, и мир земного человека соединится с миром Человека небесного. Но как суметь земному, несовершенному человеку устремиться к столь высокой цели? Ответы на эти вопросы искал Ефим Васильевич Честняков, и мы можем найти их в его произведениях, в тех пределах, в которых живёт его искусство.

Это народное творчество, укоренённое ещё в славянском язычестве, сплавленное с высшими ценностями христианского православия. Люди, сердцем понимающие искусство как речь неземную и святоотеческое православие, как подвиг духовный, я думаю, чувствуют это.

Ефим Честняков — художник, поэт, мыслитель — является к нам пророком торжества евангельского провозвестия. И в этом контексте он — человек будущего. Если мы выдадим ему такой аттестат вместо ярлыка социального и этического фантаста-утописта, это будет правильно.

В завершение нашей беседы прочту строки, которые Ефим Честняков написал перед смертью. Оставшись нищим и больным... в этой самой «шалашке», пробитой ветром и снегом, в совершенно нелепом с точки зрения элементарного благополучия состоянии он пишет поэму, предваряя её ироничным вступлением: «То о заслугах ли, грехах короткий мемуар в стихах». Эту поэму предлагаю читателю под названием «Прощание с шалашкой». Вот последние строки:

Нет, в туманах грубых невозможно
Красу изящную творить.
Ты, Муза весёлая, приди в цветах небесных,
Сердце успокой! И пусть в молитвах к Господу
Возносятся слова... И с кроткою улыбкой
Творят пути нам к свету, к небесам.

Ты помоги, Зиждитель вечный,
Что в красоте и радости святой животворишь!
Я вижу солнышка лучи,
Создания в грядущих красотах,
И хоры милые лелеют слух и сердце.

И не шуми ты, ветер, — всё равно
Мне сладко слушать музыку твою!
Я слышу там Эоловы свирели
И новых слов, и новых звуков...
И вижу, как чудесные сады
Под солнцем будущего чудесно расцветают. <...>.
И снятся в будущем слова
Одной лишь музыкой. 

Искусство — неземная речь,
И сердцу лишь отрада в ней!

Так вновь и вновь соединяет он — художник, поэт и мыслитель — в миге одном прошлое и будущее человечества, слушает музыку сфер...

***

Смотрю живопись, читаю рукописи Ефима Васильевича Честнякова, слушаю рассказы очевидцев о нём... и будто бы причащаюсь благодати его жизни и искусства.

Нужно знать нашему поколению русских людей святого Ефима — духовника на поприще русской культуры! Знать, чтобы уметь постоять за себя в обманной игре этнических и этических страстей. Один раз мы не сумели этого сделать — и нет нам простора.

«Вся суть дела в том, что я не могу профанировать свою русскую душу не уважают её и не хочу заменить её скучной, корректной, лишённой живой жизни душой европейца, человека не артиста, полумашины. Потому мне приходится замыкаться в себе. Потому что в стране мы не хозяева. Всё обезличившее себя заняло первенствующее место, а великое русское пока вынуждено молчать до будущего». Е.В. Честняков.

 

Вопросы и обсуждение

 

Д.Э.Кондрашов — публицист, главный редактор журнала «Балтийский мир»:

Хотелось бы уточнить периодизацию творчества Е.В.Честнякова до 1917 года и в советский период.

Р.Е.Обухов:

Ефим Васильевич Честняков — художник и поэт первой трети XX столетия. Начальный период творчества Ефима Честнякова — до 1899 года, до тех пор, пока ему не помогли обратить на себя внимание И.Е.Репина.

Далее: пятилетие активной учёбы в С.-Петербурге — до конца 1905 года.  

1906–1914 гг. Жил и работал в родной деревне Шаблово. Период, подобный «Болдинской осени» А.Пушкина. В это время Честняков создал свои основные художественные и литературные произведения.

1913–1914 гг. Второй приезд в С.-Петербург. Учёба в студии Циоглинского и издание трёх сказок для детей младшего возраста.

В послереволюционное время Е.В. Честняков наиболее активно работал с 1918 по 1925 годы.

К 1930 году собственно художественная работа Ефима Честнякова завершилась. Как поэт и философ он сформировался до 1930 года. Потом это было уже сохранение созданного ранее.

Конечно, и после 1930 года он не мог не рисовать: это же художник! Для него отсутствие возможности рисовать — смерть. Но это была уже работа карандашами. Портреты соседей, деревенских ребятишек. Работы простенькие, но очень поучительные: он минимальными средствами мог выразить характер, психологию своих деревенских малолетних (и повзрослее) натурщиков.

Вопрос:

Насколько известно, у Ефима Честнякова была сестра и племянница. А своей семьи — жены, детей — у него не было?

Р.Е.Обухов:

Ефим Васильевич Честняков был монахом в миру. Есть предание о некоей Елизавете. Она считалась его невестой. Их сосватали родители. Но амурных отношений с нею он  не имел. Потом уехал в Петербург, а когда вернулся, Елизавету уже выдали замуж. Шабловские старухи рассказывают, что «Ефимко о Лизавете всегда помнил», и даже пришёл благословить её перед кончиной. Однако ни жены, ни любовницы, ни сожительницы у него не было. Это биографический факт. Близкой к нему женщиной можно назвать лишь родную сестру Александру, которую он братски любил и с которой мог делить свои творческие интересы. Рассказывают о Ефимовых подружках: Марии Фёдоровне Горбачёвой, Анне Васильевне Тимофеевой, Варваре Александровне Кудрявцевой. Это были семейные уважаемые в соседних деревнях женщины, которые помогали ему, как умели. Деревенские женщины вспоминали: «Ефимушка-то парень был красавец, любая за него пошла бы». Семьёй он поступился ради искусства. На вопросы отвечал  чётко: «Ну, заведу жену, детей... их кормить надо, а мне даже моё искусство "выкормить не удаётся"». Иногда юморил: крестьянка — не поймёт, цыганка — сбежит.

М.В.Демурин:

Расскажите, пожалуйста, о записных книжках Е.В.Честнякова и его библиотеке.

Р.Е.Обухов:

Работал Ефим Честняков много. Об этом, в частности, свидетельствуют его рукописные (записные) книжки, фрагменты которых мы тоже можем посмотреть (иллюстрация 9). В них, помимо текстов содержатся эскизные зарисовки деревенских пейзажей и жанровых сцен, иллюстрации к сказкам: акварель, гуашь, чернила, тушь, работал  в смешанной технике. Почерк у Честнякова был мелкий, как бисер, писал он скорописью, разбирать рукописи непросто.

Вот характерный набросок: «Скрипач». Примечательно, что сделан он на полях сказки о деревенской жизни, о деревенских чудесах. Штанишки-то выказывают в нём деревенского парнишку, но посмотрите, какое у него одухотворённое лицо! Умел Честняков простыми средствами донести тонкую красоту человеческой души.

А это иллюстрация к деревенскому празднику. Обратите внимание: опять как бы преувеличение. Люди несут не просто калачики, а такую булку, которой можно всем быть сытыми...

А вот, надо же, деревенских девчонок нарядил в шляпы и платья и посадил на коней, потому что их душа требовала простора!

А это... он реку Унжу перегородил плотиной, крутит турбины и снабжает всю округу электричеством. И эти его образы соседствуют с историей о платочках и о потоках грязи рядом с мостовой.

Это Летучий корабль — иллюстрация к «Сказанию о Короле Тетеревином».

Все эти рисунки требуют реставрации, консервации и главное — экспонирования. В Костромском художественном музее одной графики Честнякова — около 400 листов. Большая часть графики пока под спудом.

Что касается оставшихся книг из личной библиотеки Ефима Васильевича, то по их перечню видно: читал он много и внимательно, много подчёркивал разными цветными карандашами по какой-то своей условной системе. В его библиотеке были произведения Толстого, Пушкина, Белинского, Жюля Верна... Были толстые литературно-общественные журналы («Иностранная литература» «Искусство и религия», «Странник»), учебники и брошюры по интересовавшим его проблемам (например, «Анатомия для художников», «Об образовании сельского простолюдина»)... Кроме того, по свидетельству соседей и вхожих к нему местных интеллигентов, было много духовной литературы, в т.ч. старообрядческого толка. Он ведь жил в северной лесной Руси, где старообрядчество имело исторические корни. Но это всё растащили после его смерти.

Сегодня в Шаблове — родной деревне Ефима Честнякова стоит его дом-музей, построенный в 2004 году на пожертвования земляков и почитателей его художественного таланта, помнящих его трудное служение людям.

В.Ю.Венедиктов: 

Для меня Честняков — открытие, причём открытие сравнительно недавнее. Поэтому всё, что касается его личной жизни и сопутствовавших ему людей — это, соответственно, тоже открытие. В этом контексте меня интересует вопрос о связи Ефима Васильевича Честнякова с Рерихом. Почему, в частности, Международный центр Рерихов способствует публикации его работ и книг о нём?

Р.Е.Обухов:

С подобным вопросом я уже встречался. В нём, как правило, бывают закамуфлированы некие нюансы. В вашем вопросе их, может, и нет, но я постараюсь ответить на него с учётом этих нюансов.

Отмечу сразу, что лексическая эквилибристика со словами «Шабала» и «Шамбала» к нашему делу не относятся. Шабала на кологривском наречии — это всего лишь «дурная голова» или гора, возвышенное место. Шамбала — великая тайна ведического мира.

Если же говорить вообще о фактах известных, то нарисую такую панораму. Начало XX века... Андреев, Белый, Блок, Бальмонт, Сологуб,.. вы представляете... Толстой, Соловьёв, Флоренский, Булгаков... в России был настоящий культурный ренессанс — религиозный, философский, художественный... Ефим Честняков посещал в Санкт-Петербурге салон Гиппиус и Мережковского. Посещал и другие салоны. Он был любознателен и старался впитать в себя всё знание, наличествующее в то время в российской столице. В этом поле Серебряного века совершали свой путь и Н.Рерих и Е.Честняков; первый — уже в роли творца новой духовной реальности, второй — ещё ученик этого культурного пространства.

Вероятнее всего, личного контакта с Николаем Константиновичем  Рерихом у Честнякова не было, но об этой фигуре в свой петербургский период и позднее до 1914 года он, безусловно, знал многое.

Кем же по тем временам мог быть для Честнякова Николай Константинович Рерих? Мы можем отчасти интерпритировать эту связь.

Конечно же, прежде всего, — академиком Российской академии художеств (с 1909 года). Уже в начале века в своих статьях Н.К.Рерих одним из первых поднял вопрос об огромной художественной ценности древнерусской иконы и архитектуры. Пристальное внимание художественного сообщества привлекали его историческая и религиозная живопись; ярко проявился его талант в декорационных работах для театра; он ведёт большую преподавательскую работу в художественной школе при Обществе поощрения художеств, становится её директором; создаёт картины антивоенного характера; пишет статьи, посвящённые охране и защите мира и культуры. Его славянские картины, предвоенные и военного времени, пронизаны идеей гармонии человека и природы, человека и космоса. В поисках ценностей, имеющих общечеловеческое значение, Н.К.Рерих помимо русской патристики изучал и труды мыслителей Востока...

Изучение рукописей Е.В.Честнякова показывает нам, что эти и другие фундаментальные интересы Н.К.Рериха могли входить в круг мыслей и чувств Е.ВЧестнякова.

Никаких сведений о личных контактах с Рерихами — Еленой Ивановной или Николаем Константиновичем — нет.

Почему Международный центр Рерихов мобилизовал крупные рублевые средства и интеллектуальные силы на издание этих двух книг: «Сказание о Стафии — Короле Тетеревином» и «Пути в избах»?

А по той простой причине... Было так... Когда я собрал эти две книги и стал ходить по инстанциям, прежде всего костромским (включая губернатора, думских командиров, городские власти, руководителей культурных учреждений), а также в Москве, все эти инстанции проявили свойственное нашим временам умение забалтывать дело: «Да, да, как замечательно!» — и ни гроша не дали.

Семья Рерихов — особенная стать нашей культурной жизни. Поэтому, естественно, я хожу в их музей. Вот и пришёл к Людмиле Васильевне Шапошниковой (вице-президент Международного центра Рерихов, генеральный директор музея) и показал подготовленные мной рукописи этих книг. Сказал, что считаю важным, чтобы российская общественность увидела авторские тексты Ефима Честнякова. И ещё: в книге собраны рассказы свидетелей духовного подвижничества самобытного русского художника — не лежать же им втуне!

Людмила Васильевна посмотрела рукописи и приняла решение: эти книги издать. Радость этого решения во мне неистребима. Да, по настоящее время более масштабной работы по изданию литературного наследия Е.В.Честнякова не предпринял никто.

В течение двух лет я сотрудничал с публикаторским отделом МЦР, там была проведена настойчивая работа, — и эти два великолепных издания появились на свет.

Ещё в 2003 году в Международном центре-музее им. Н.К.Рериха состоялась выставка «Крестьянский мир Ефима Честнякова». Она была обменной. В то же время в Костромском художественном музее проходила выставка картин Н.К.Рериха «Россия — Гималаи».

Эти художники, с такими непохожими судьбами и манерою художественного письма, родились в один год. Не были лично знакомы, но в границах одного исторического времени стремились приблизить сроки торжества на земле Великого Человечества, и были близки в своём понимании значения искусства для достижения этой цели.

И теперь они как бы обменялись рукопожатиями.

В каждом из этих событий звучит духовный призыв и светится добрый знак.

В.В.Аверьянов:

Вопрос в развитие предыдущего, но несколько шире. Не могли бы Вы рассказать о взаимоотношениях Ефима Честнякова с русским космизмом — с самим учением и его конкретными носителями, Фёдоровым например?

Р.Е.Обухов:

Надо сказать, что я не готов к системному ответу на этот вопрос. Отмечу лишь самые общие представления. О своём космизме, о космической судьбе человечества Честняков высказывается много раз и в аллегорической в прямой публицистической форме, но конкретно о следовании за каким-либо философом-космистом он нигде не говорит. Разве лишь о Циолковском. Опираясь на идеи Циолковского о путешествиях в космосе на ракетах, Ефим Честняков говорит не только о механическом перемещении в другие миры, но о также космическом сближении в грёзах с идеями, мыслями, чувствами жителей других небесных миров, которые гораздо более совершенны, чем наша земная жизнь.

 

(Окончание следует)

Ваша оценка: Ничего Рейтинг: 5 (6 голосов)
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...