Ефим Честняков: антиутопии профетического искусства (часть II)

«Русский Обозреватель» продолжает публикацию стенограммы семинара, посвящённого творчеству русского мыслителя, художника и поэта Ефима Васильевича Честнякова. Заседание и дискуссию, прошедшие в Институте динамического консерватизма, провёл директор ИДК по программам Михаил Демурин.

***

Пролистнём слайды прекрасных «Крестьянских детей» и «Входа в город Всеобщего Благоденствия». О картине «Город Всеобщего Благоденствия» и эскизах, с ней связанных, в этой беседе говорить не буду. Эта картина совместно с изложением этических принципов универсальной крестьянской культуры, предлагаемых Е.В.Честняковым, может быть предметом для отдельной полуторачасовой лекции.

Остановимся на картине «Дети и ангел» (иллюстрация 8). Ангел невесомо стоит на земле — на деревенской улице... Кто его видит, кто встречает его и молитвенно простирает к нему руки? Ни одного взрослого человека. А дело в том, что в этом мире не дано взрослым людям-человекам того зрения, которым дети видят ангелов. Они такое зрение потеряли. Это постоянная тема Ефима Васильевича и в живописи и в стихах. Есть у Ефима Васильевича баллада «Марко — царь детей». Детям явились прекрасные феи, и предрекли им явление Марка — Святого пастушка, которого они коронуют на земное царство.

Ну, довольно же, народ,
Удивляться, толковать,
Поспешите-ка вперёд
Марка нашего встречать.

Так звали дети своих уже умудрённых суровой жизнью старших сородичей, и те будто бы отозвались на их зов.

Дети малые бежали,
Собирались старики,
Люди все в толпу собрались,
Рассуждают у избы...

И, однако же, в очередной раз небесного Святого не увидели.

Люди к детям обратились,
Обманули-де вы нас,
И обратно возвратились,
И надежды луч угас...

Балладу о прекрасных духах, витающих над родными просторами, поэт заканчивает уверенностью: Святой пастушок с дивной дудочкой своей, наигрывающей небесные мелодии, будет царствовать на земле.

И в других манифестациях своего искусства Ефим Васильевич неотступно постулирует неколебимую веру в торжество святой воли первичного, ангельского, сознания людей.

Дети с Грёзою придут
И на царство изберут...

***

Исследователи жизни и творчества Е.В.Честнякова единодушны в выводах о том, что в начале XX века, вернувшись из российской столицы на родину в глухую деревню Шаблово в таёжном крае Костромской губернии, он поставил перед собой задачу народного просветительства посредством искусства.

«Искусство постигает всё. Учился и вот живу дома... Я думаю: засвети-ка лучину, Ефим».

Так афористично записывает он план своего подвига после кровавых событий первой русской социальной революции 1905 года:

«В художнике зарождается сомнение, что грядущие социальные преобразования в деревне, в крестьянской жизни должны сопровождаться некими радикальными революционными средствами. В качестве панацеи он выдвигает идею универсальной крестьянской культуры, следуя девизу Ф.М.Достоевского "красота спасет мир". Правда, честняковская идея универсальной крестьянской культуры не сводилась лишь к духовной деятельности; она включала в себя труд и быт деревни, социальное поведение крестьян, фольклор. Только все это, по мнению Е.В.Честнякова, надо усовершенствовать, поднять на более высокую ступень, придав элементам крестьянской культуры некую организованность, ни в коем случае не нарушая ее изначальных основ. Цель такой деятельности — всеобщее благоденствие. Таким образом, по своему мироощущению Е.В.Честняков был утопистом. Но его утопизм носил скорее эстетический, нежели социальный характер» [1] (выделение — Р.О.).

В этой выдержке из монографии Игнатьева и Трофимова сформулировано характерное для начального «честнякововедения» и ставшее традиционным представление об «эстетическом утопизме» Е.В.Честнякова.

При этом, как мы видим, рациональным в представлениях Е.В.Честнякова об универсальной крестьянской культуре признается следующее:

- она не сводится только к духовной деятельности, но включает труд и быт деревни, социальное поведение крестьян, фольклор;

- она сохраняет свои изначальные основы и вместе с тем предусматривает совершенствование труда, быта и социального поведения, и придает всему этому бóльшую степень организованности.

Что же оставлено в вышеприведенном рассуждении эстетическому утопизму Е.В.Честнякова?

По-видимому, остаются цель и метод его культурной деятельности в деревне: цель — это достижение человеческим сообществом всеобщего благоденствия, а метод ее достижения — это красота, которая должна спасти мир.

Но в чём же тогда значение литературных опытов Е.В.Честнякова, который писал для народа, как утверждает он сам и подтверждают все аналитики его творчества?

Мог ли серьёзный работник надеяться на успех грандиозного предприятия — на построение универсальной крестьянской культуры в отдельно взятой деревне среди сельской нищеты и невежества? Не чересчур ли наивен такой просветитель?

Надо сказать, что авторы этой формулы об эстетическом утопизме Е.В.Честнякова чуть ниже по тексту в своей монографии весьма определенно отвечают на этот вопрос:

«Наперекор утилитарному спросу, практицизму шабловский мастер ставит превыше всего процесс формирования духовной сущности человека».

Однако вместе с этим нет никаких оснований считать Е.В.Честнякова человеком, не понимающим практики жизни.

Поселившись в своей родной деревне Шаблово как в затворе, он стал искать формы искусства могущественного, исповедующего духовую сущность человека и вместе с тем исповедального, в котором художник искренен и простодушен, как детская душа крестьянского народа в стародавние времена.

Он понимал, что то искусство благотворно, которое самобытно и понятно людям его малой родины, способно возвышать сознание, расширять его горизонты до самых дальних земных пределов, до беспредельности вселенной.

Ориентируясь на искусство целостное, не разделённое на отдельные виды, Е.В.Честняков в своих литературных опытах осваивал принцип синкретизма, который был характерен для народов в младенческие времена их истории. Так он пытался возвратить искусству нерасчлененную красоту, утраченную и извращенную в современной массовой городской культуре.

В век лжи и раздоров, каким во многих своих эпизодах был XX век, Ефим Честняков проповедовал великое Единство: единство сознания людей, людей и природы, единство всех видов искусства во имя высшей правды и красоты. Он обосновывал необходимость создания «универсальной крестьянской культуры» как особой среды обитания, в которой сельский труженик мог бы жить в гармонии взаимнопроникающих миров — духа и материи.

***

Поэт Вячеслав Шапошников в статье «Ефимово займище»[2] говорит о «крестьянском утопическом социализме» художника. Он относит крестьянский утопизм не к социальному учению и не к его эстетическим поискам, как В.Игнатьев и Е.Трофимов, но к системе этических представлений самого народа.

Как говорится, зрит в корень.

Но возникает вопрос, каким образом народ (объект-субъект реального коллективного сознания) может быть утопистом в этической сфере — в своих представлениях о благе и справедливости... или же в эстетической сфере — своих представлениях о красоте? Если эти его представления нереальны (утопичны), то каким же образом он, народ, смог прожить тысячелетия своей реальной истории и всё ещё длит ее своим трудом и надеждами? Таким образом, приходится выбирать одно из двух: или народ в своей простоте — не мудр и живёт в призрачном мире, или художник Честняков не знал его мудрости, и тогда не имеет смысла говорить о народной природе его искусства.

Надо сказать, что такая ловушка подстерегает всякого, кто будет стремиться найти истину, следуя логике представлений этической системы, в которой утилитарный материалистический взгляд на природу человека и социально-демократическая доктрина ставятся впереди универсальных духовных ценностей или заменяют их.

Такая доктрина под всякими соусами ещё господствовала в советском искусствоведении 80-х годов прошлого столетия, и авторам названных выше исследований о жизни и творчестве Е.ВЧестнякова приходилось, вероятно, делать реверансы в сторону блюстителей этой доктрины, чтобы можно было выполнить работу первейшую: донести народу весть о подвижнике русской культуры, неизвестном доселе.

***

Зачитаю некоторые тексты Ефима Васильевича Честнякова, сведённые в рубрику «Культурное пространство речений Ефима Честнякова».

Первая цитата:

Меня зовёт к себе искусство. Буду воспевать красоту. Красота — святое... Что не свято — то не красота. Борьба святого с грехом — это борьба красоты с безобразием, формы с хаосом, бытия с небытием, света с тьмою. Красота — свет, созидание, творчество, вечность... жизнь.

Ещё одна цитата:

Красота так же неуловима, как воздух, как эфир, как гармония вселенной. Грубая, механическая, животная красота ниже её гармонии. Красота сама в себе — награда живущему... цель и смысл всему. Порочные люди несчастны. Грех низводит степени прекрасного, и каждый за себя ответсвенен, и за других также. Сын Божий, то есть достойнейший и прекраснейший в жизни. Святой, принявший величайшие труды и страдания и умерщвлённый на кресте. Он победил смерть: воскрес... Иначе быть не могло, потому что святой не может умереть — он сама жизнь. И тело его совершенно... вознеслось на небо. Для него нет препятствий, нет разделения на материю и нематерию... Это разделение для несовершенных. Совершенный дух в совершенной плоти. Он является светочем человечеству во тьме и бедствиях... и спасителем от катастроф. Это центр истории. До и после того события все сердца направлены на него. Тьма и свет колеблются... вера с сомнением... Всё определяется, всё выясняется. С течением времени всё больше будет раскрываться прошлое и будущее вселенной. Жизнь многообразно будет проходить перед очами созданий, и наши кинефоны — только намёк и подобие на это... И жизнь Христа... земная и от века... всё более будет видна и понятна.

Быть может, эти строки управят некоторых очень серьёзных искусствоведов в их стараниях уважить Ефима Васильевича ярлыком «яркий представитель наивного искусства». Это они стали делать после того, как уж совсем неприлично стало обзывать его примитивом и утопистом. Правда, они стараются откреститься от обывательского акцента в этих оценках и позволяют «наиву» быть искусством, а утопистам — философами. Очень уж непонятно им, кем мог быть в искусстве этот человек, так и не пробившийся при жизни на всеобщее обозрение, и потому придумавший себе платоническую любовь к родной деревне и её захолустью.

Прочту такую сентенцию Ефима Честнякова:

У книжников и фарисеев — свои поэты, свои художники. Но Христос был распят... Так современные поэты и художники существуют книжниками и для них: своя компания.

Как видите, афористичен был Ефим Честняков. Некоторые его речения — как послания из Созвездия семи мудрецов.

***

Однако продолжим рассмотрение темы нашей беседы. Одна из сказок, «Наряжёнки дедушки Яи», начинается так:

«И пришли наряжёнки в Брусниху. И услышали, песенки поют в руссовой избушке. Отворили, вошли.

И беседка сидит, и лучина горит. И все прядут билинький лён. А парнеки сидят, кто лапти плетёт, кто оборы вьёт, кто ступень заплетает.

— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— Как вас зовут?
— Дедушко Яй и бабушка Ая и девонька Яя.
— Ну, брат, имена! Просто нечего толковать. Отколь вы пришли?
—А из сказки.
— А... а где сказка эта?
— А тут в избе. Вот в избе прядут, и лапти плетут, и разговаривают, и мы вот в избе.
— Да нездешние вы...
— Да как же такое? Мы тут. И вы тут».

Такая вот философия на подростковой посиделке! Такое вот отрицание утопичности в сказочных фантазиях. Ведь что такое утопия?

Утопия — это страна, которой нет, или рассказ о такой стране, которой нет.

«Да нет тут вашей сказки. Откуда же вы пришли?» — «Да как же такое? Мы тут. И вы тут».

Такой вот детской, наивной логикой и утверждена реальность Утопии, и вся посиделка, таким образом, попала в Антиутопию — в страну «Гденигдению» или же «Ненигдению». Что, в принципе, одно и то же — результат двойного отрицания есть утверждение.

Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что! Такой целевой расклад русской сказки. Место, которого нет. Жизнь, которая быть не может... Рассказ о том и другом — выдумка, фальшь, обман, размягчение воли... Утопия!

Однако есть такое место! И жизнь такая живёт! И цель такая существует. Где? Ответ найдём в текстах «шабловского мудреца». Так назвал Ефима в недолгой общей петербургский бытности его коллега по цеху литературной сказки Корней Чуковский.

Реальна «Гденигдения». Реальна в сердце, в сознании человека, реальна в каждодневном его опыте, в каждом акте общения людей друг с другом, если этот опыт и это общение не на уровне «купил-продал», а на уровне обмена мечтами... грёзами о прекрасном будущем. Так Ефим Честяков предупредил своих критиков о зряшности их стараний «устаканить» его творчество словом: уничижительным в устах обывателя и мертвящим волю к мечте в резонёрстве уставших от жизни пророков — расхожим словом Утопия. Антиутопия — таково название его искусства.

Иногда Ефима Честнякова позиционируют прежде всего как фольклориста и, разглядывая его искусство с этой позиции, называют крестьянским поэтом. Надо сказать, что в циклах стихов «Быт крестьянский наш», «В краю родном», подготовленных для печати, он очень романтично, следуя крестьянской психологии, заполняет всё мыслительное пространство предметами крестьянского быта, крестьянскими заботами о земле, о скоте, о избе... И в связи с этим его можно бы назвать крестьянским поэтом.

Однако по ходу нашей беседы вы, наверное, уже поняли: Ефим Честняков — не крестьянский поэт. И не крестьянский художник. Он художник и поэт, и мыслитель, который любил свой царственный крестьянский народ, но сам-то был другой закваски.

Есть у Ефима Васильевича интересная вещь: одноактная драма «Прощание с деревней». Построена она по древнегреческим канонам. Герой драмы находится между двумя хорами — мужчин и женщин. Он между ними, словно между Сциллой и Харибдой, идёт по своему пути. Имя ему — Марко. Здесь положено начало литературной жизни  Марка Бесчастного — одной из персонификаций самого автора — Ефима Честнякова.

Марко:
—Привет вам, милые друзья!
Подальше путь лежит моя.

Мужской хор:
— Куда ты, быстрая нога?
Хоть отдохни у очага.
Послушай песни наших жён
В какую путь ты снаряжён?

Марко:
— Смотрите неба горизонт —
Над очагами Божий зонт.
Я направляю свой поход
Туда, где солнышка восход,

Хочу до солнышка дойти,
Моря Господние найти
И, если впрок пойдут труды,
Я принесу живой воды.

Мужской хор:
Да полно ты с водой живой!
Сядь, постучим мы ендовой,
Что было чем и вспомянуть.

Марко:
Оставьте за руку тянуть.
Свободу дайте мне, друзья!
В путь дальний отправляюсь я. 

И тут снова выступает хор мужчин, он рассказывает прелести деревенской жизни и деревенского труда. Следом вступает хор девушек и женщин, они рассказывают: как прекрасны... как изобретательны они в своих нарядах... как очаровательны их песенные обряды. Идёт длинный перечень и горшков, и лаптей, и сох, и всего прочего — всех чудес (без иронии) крестьянского быта.

Сначала думаешь: «Ну что такое? Поэт меры не знает. Ну, к чему бы так мелко и обильно нашинковал он стихотворный текст всякой всячиной! Пора бы и остановиться». Но потом вдруг понимаешь: не хочет он обидеть тот мир, в котором родился, мир прошлой красоты, торопливой скороговоркой он открещивается от него, забитого плотно предметами, которых уже не будет в будущем. Он уходит из этого крестьянского мира, как из небытия в жизнь... Прощаясь, говорит:

Благодарю сестёр прекрасных
За песни родины моей
В воспоминаниях всечасных
Душой стремиться буду к ней. 

«В воспоминаниях всечасных» — это один полюс драмы. А другой: «Свободу дайте мне, друзья!»

***

И вот, когда начинают восторгаться его сказками, плодят «ахи» и «охи» в связи с тем, как прекрасен крестьянский народ и какие у него имеются прекрасные фантазии, и сопричастно с этим начинают обзывать Ефима Честнякова утопистом, всё по причине того, что он якобы разделял социальные утопии своей среды, чувствуешь перебор.

И когда перечитаешь поздние честняковские фантазии-«утопии» повнимательней, спокойней, без этих предварительных «заказов» на восторги по поводу честняковского утопизма, понимаешь вдруг: да нет там никакой утопии. Есть юмор и сатира на крестьянскую жизнь.

Особенно много «восхищений» подобного рода в его сказке-фантазии «Шабловский тарантас». Расскажу  вам, как я её прочитал.

Объединились шабловцы для построения новой теплой и сытой жизни. Совместно наделали кирпичей. Сначала каждый сделал по десять, потом по сто, потом по пятьсот кирпичей. Правда, в самом начале не знали, на что будут эти кирпичи использовать, но склад для них построили. Потом решили строить теплицу и спрятать под её крышу не только огурцы и винограды, но всю деревню, чтобы зимой и летом возделывать сад райский, и ещё постели раскладывать прямо на улице, и спать на воле.

И главное: построили громадный тарантас: знай наших! Такой, что до верха колеса рукой не достать. Поехали в город...

И дальше в таком же манере. Вся эта благодушная гигантомания почему-то называется народной мечтой о золотом веке.

Ну, построили тарантас. А что дальше? А дальше поехали они в город местный, в магазею, и там вот что получилось:

«И ещё спрашивают носовых платков, двести дюжин. В лавке нашли только тридцать. В другой — совсем не оказалось. Было немножко, но слишком плохой сорт, с каёмочкой, но всё-таки взяли и эти. В третьей лавке едва-едва дюжин двадцать. В четвёртой — с полсотни дюжин. Не хватало. И решили тогда взять ещё из самых маленьких головных платочков в носовые: они побольше размером и с цветочками, или для стариков даже, более подходящие, чем белые. Брали не совсем высокого сорта, даже из самых плохих сортов — лишь бы только накупить, чтобы на каждый дом приходилось носовых платков хоть дюжины по четыре... Когда привезли добро в деревню, стали делить так: девицам по дюжине, молодцам тоже по дюжине, но так как не хватало по стольку, им по десяти, а робятам в среднем по восьми, малышам по четыре, а пелёнышам по два платочка. Вместо платочков матери и бабушки для них приготовляли чистые ситцевые тряпочки или же платки. Идут только ветхие: они тоже и помягче, только нужно почаще стирать. Женатым молодым — по десяти платков, отцам и матерям — по восьми, дедушкам и бабушкам — по шести. Зато платки большие, головные, с цветочками. Распорядок такой: чтобы одна половина платков была в пользовании, а другая стиралась, и чтобы в кармане всегда был чистенький платок; менялся бы через день или через дня два или три, а если через неделю, то это уже долго. А стряпухам — ещё сверх того по четыре платка дали, чтобы каждый день был свежий и руки были чистые».

Это что — утопии автора? Какое же, однако, издевательство над плановой социальной справедливостью! Ах, как трогательна забота о каждом сопливом носе! А этот пьяный вояж в город с попутным погромом?!

Сделаем вид, что ничего этого нет. Уважаемые культурологи, подающие эту сатиру, как утопический восторг автора в контексте народных мечтаний, увязанных с легендами о Беломорье, о граде Китеже, перечитайте ещё раз «Шабловский тарантас». Автор-то ухмыляется... На каждом повороте тарантасовой эпопеи ухмылка... добродушная, но ухмылка. Как у Гоголя, между прочим. Да это же антиутопия! Или уловка юрода, чтобы не зашибли за правду.

***

Есть у Ефима Честнякова ещё текст с двумя смысловыми полюсами — «Марк-строитель». Здесь описываются все те же блага, которые состоялись «под шабловской крышей». Есть, например, рассказ о том, как в деревне, которую поместили под прозрачную крышу, сделали тротуар, но кое-кто все равно топал мимо тротуара, искал грязи. И, чтобы удовлетворить атавистическую эстетику этих людей, каждое утро привозили чёрную (вероятно, торфяную) землю, пускали воду и провоцировали вдоль тротуара полосу грязи. Демократическая идиллия в фантастическом масштабе!

Сначала грязною дорогой проходили кое-кто и неизвестно почему: из любви к грязи или по привычке. Тит Петров в берестяных лаптях ходил по грязи, но крайком. Филат Ведров — в лаптях из лыка, он выбирал место посуше. Изосим Ломов в сапогах всегда ходил серединой грязи. Когда из грязи выходил на плиты в конце деревни или в середине или поперёк переходил, то оставлял на плитах изрядно грязи. Но их за это не бранили. Журили, разве, немножечко и дружелюбно улыбались:

— Ты что же, дедушка Изосим, не проходишь по плитам?
— Да чисто больно, замараю.
— Ничего, ходи, брат, смело. На то у нас и мостовая.

Когда желающих ходить по грязи будто бы не стало, и только малые робята месили ножками кисель, тогда её надолго смыли. Последний раз прошёл Костюня. И был подвыпивши тогда. Сказал он: «Матушка ты грязь, никто уже по тебе не ходит. Пойду, пройду, хотя в последний раз. Говорят, тебя не будет. Смывать хочут навсегда. 

Будете читать, обратите внимание, как в своих социальных фантазиях Честняков от имени Марка-строителя описывает разные детали будущего общинного рая. Ему язвят его слушатели, мол, о чём вы можете мечтать, когда кругом такие ляпы? Отвечает Марк-строитель:

По духу и содержанию речей моих смешение настоящего и грядущего обычного значения не имеет. Рисуем мы картины грёз, по описанию образов высказываем, будто бы они уже воплощены в действительность на уровне того понимания, которое мы имеем в своей деревне. Строительство как бы игрушечное, но люди в знаниях и действиях своих похожи на детей. Вначале фантазия несётся впереди практического дела, и в духовном мире есть все наши изменения, и воплощается потом. Не следует бравировать знаниями перед бедностью убогой. Родная старина перед лицом нововведений. Вот вижу я, запруда наша затопляет мирные могилы кладбища родного, и храм стоит на низком берегу. И жаль мне их, и нашу трудовую жизнь с укладом вековечным. Предание стесняет грудь, и вижу будто я умерших и живых перед собою. И тогда не знаю, строить или не строить. Хотя бы самое великое возможно, пугает нас принять культуру городов. Она имеет примеси греха и исподвольно входит в нашу жизнь. И лишь через десятки лет заметно, очевидно, как исчезает наша самобытность и остаётся пустота.

Очень похоже, что писал эту фантазию Ефим Васильевич в период великих свершений так называемой пролетарской диктатуры, затопившей в России уникальную крестьянскую культуру в поймах рек Шексна и Молога, на той территории, где сейчас Рыбинское море. А потом социалистические доброхоты-мечтатели (утописты от глагола утопить) начали было поворачивать на Юг северные реки... Не успели, слава Богу!

В том-то и дело: реалистом был Ефим Васильевич в самых, пожалуй, нелепых своих как бы фантазиях, построенных в традициях европейских социальных и научно-фантастических утопий XIX–XX веков.

Все так называемые социальные фантазии Честнякова — антиутопии, и пафос этих антиутопий провиденциальный, окрашенный иронией и сарказмом.

(Продолжение следует)

[1] «Мир Ефима Честнякова», Москва: «Молодая гвардия»; 1988 с. 55–56

[2] Журнал «Волга», 1981, N12, с.132–143

• Добавить комментарий