Новая почва

Версия для печатиОтправить по email Вставить в блог
 
Copy to clipboard
Close

В русской литературе выросло новое поколение писателей-почвенников, основой для которых послужил взгляд на мир современного национально мыслящего интеллектуала-мегаполисника.

В позднюю пору Pax Sovetica литература разделилась на два лагеря. Позднее их стали называть «патриоты» и «демократы», еще позднее - «почвенники» и «либералы».

Средоточием почвенного лагеря была так называемая «проза деревенщиков». Они описали разрушение русской деревни под молотом советских «реформаторов», гибель традиционной культуры, уход древних идеалов, сельского «лада».

Их усилиями все эти ценности последний раз просияли на небосклоне русской литературы. Имена самих деревенщиков были известны читающей публике всей страны. Федор Абрамов, Василий Белов, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Владимир Крупин, Евгений Носов, Борис Можаев... К их текстам примыкал печальный «Матренин двор» А.И.Солженицына и рассказы В.М.Шукшина. Этих людей любили и ненавидели, на них надеялись, от них ждали какой-то особенной истины, пышущей неотмирным светом... В «почвенническом лагере» литературы, разумеется, были не только они, более того, они никогда не составляли там большинства. Но именно эти имена в совокупности дали ему знамя, высоко стоявшее на протяжении 60-х - 80-х. «Деревенщики» оказались фактором, придавшим какое-то подобие формы и упорядоченности пестрому, разнородному сообществу русских почвенников.

Что с ними стало в «нулевых»? Вернее, что от них осталось к «нулевым»? По большей части, осталась известность людей, когда-то сделавших очень серьезный вклад в литературу, мастеров превосходной живой прозы, но к настоящему времени утративших прежнее влияние. «Деревенская проза» как крупное самостоятельное явление нашей литературы исчезла.

Я люблю этих людей и эти книги.

Но я говорю правду.

Еще издаются заметными тиражами произведения, написанные давным-давно, на рассвете брежневской эпохи, а то, что появилось в печати год, три, пять, семь лет назад, оказывается по какой-то роковой тенденции на обочине литературы. Счастливое исключение - большая повесть Валентина Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана». Но она написана о сегодняшнем дне, о самом больном, что только есть в стране - о выживании русских и «национальном вопросе». Это уже никакая не деревенская проза, а нечто принципиально иное.

Только ли в том дело, что русская деревня, какую застали писатели поздней Империи, до конца уничтожена, и если есть где-то ее остатки, то это именно остатки, островка, скалы в океане чужой жизни, а не устойчивая система? Только ли эта причина привела к закату «деревенской прозы»? Да, конечно, если нет культурной почвы, то и пускать корни целому литературному направлению просто некуда...

Но проблема серьезнее и масштабнее.

Прежде всего, быстро вымирает читатель, которому все это было интересно, который все это умел ценить. Исчезает в самой прямом смысле этого слова целое поколение, кумирами которого были когда-то «деревенщики». Кроме того, кардинально изменились «правила игры». Всё серьезное в нашей жизни решается исключительно в больших городах. И мегаполис, прежде как-то стеснявшийся всмотреться в себя, определить, о чем он думает, как чувствует и какие страсти его обуревают, стремительно самоопределяется в русской литературе 90-х - «нулевых». Большому городу интересно определить собственное отношение к миру деревень и малых городов, но сами по себе деревни и малые города ему не интересны ни в малой мере. Он жаждет читать о себе и писать о себе.

Наконец, магия слова, питавшая когда-то силу «большой литературы» исчезла. Больше никто не ищет в писателях учителей жизни. На что-то влиять современный писатель может только в одном случае: когда он еще и способен развлечь, доставить удовольствие, интеллектуально расшевелить читателя.

Некрасиво?

Да.

Неэтично?

Да.

Но правда.

И дела в этом отношении столь же плохи и у прозаиков «либерального лагеря». А уж поэтов любой общественной ориентации просто пребывают бесконечном состоянии «грогги» -- кроме, разве что, восторженных графоманов.

Утешает только одно: почвенники от литературы постепенно выходят из положения, когда знамя лагеря пало, выбито из рук, и наступила общая дезорганизация. «Деревенщикам» на смену постепенно приходит кое-что иное. Более живучее. Поставленное на более прочный фундамент. И вот именно о том, что это такое, стоит поговорить.

Во-первых, мощный сектор «национально ориентированных» авторов вырос в массовой литературе. Прежде всего, в фантастике и боевике. Но об этом надо писать особую статью: тема того стоит.

Во-вторых, авторы, причисляющие себя к как-бы-большой-литературе, начали осваивать приемы литературы массовой. В качестве примера можно привести знаменитый роман Проханова «Господин Гексоген», напичканный конспирологией так, что фактически получился текст, отвечающий формату «социальная НФ». Автор, правда, вряд ли когда-нибудь одобрит такую оценку... Все-таки НФ для Проханова явно не родная тусовка.

В-третьих, и главное. Основой для «новой почвы» в литературе послужил взгляд на мир современного национально мыслящего интеллектуала-мегаполисника. У него в голове деревни нет и в принципе быть не может. У него в голове нет даже русской провинции - не та культура, не тот язык, не то всё. Если даже такой человек приехал в Москву или Питер из Рязани, Вологды, с Урала, он все равно скоро начинает говорить и думать как житель столичного города, как мегаполисник. Ну а если он живет в Екатеринбурге, Нижнем или, скажем, Саратове, то ему и ехать никуда не надо, он у себя дома с детства вырабатывает мегаполисный взгляд на жизнь.

Так что современное поколение лучших почвенников это люди, думающие категориями большого города. Они либо описывают его реальность, либо транслируют его взгляд на мир в отношении любого материала - хоть о коровах, хоть о траулерах, хоть о тайге.

С «мегаполисностью» связан еще один один фундаментальный принцип, еще одна основа для «новой почвы». Все эти люди - ярко выраженные христиане. Христианское мировидение в их текстах выражено гораздо отчетливее, чем у тех же «деревенщиков». Оно и понятно: если бы кто-то из авторов деревенской прозы захотел говорить языком христианских ценностей посреди 70-х, то ни за что не стал бы делать этого «прямой речью». В противном случае был бы пущен на дно быстрее «Титаника». Подходящих айсбергов тогда хватало...

А сейчас на первый план выходят писатели, чей стиль мощно заряжен мистикой.

Алексей Варламов известен последнее время биографиями знаменитых русских писателей, изданными в молодогвардейской серии ЖЗЛ. За них он получает премии, притом вполне заслуженно. Однако до того он создал несколько превосходных образцов художественной прозы. Особенно хороша большая повесть «Рождение». Немолодая, не слишком довольная личной жизнью и не слишком здоровая женщина решает родить ребенка. Ей это дается великими, смертными трудами и страданиями. А супругу ее стоит еще больших трудов честно и правильно поддержать несчастную женщину. Младенец долгое время находится между жизнью и смертью. Но в конечном итоге все-таки выживает. Что тут сыграло главную роль? Усилия врачей? Но они сдались в борьбе за жизнь ребенка. Случайное стечение обстоятельств, когда ребенок выздоровел, хотя анализы твердо говорили: должен погибнуть? Или обращение родителей к Богу, их молитвы, те скудные остатки любви, которые сохранялись в их душах, пусть и сплющенные прессом хищно-серой жизни, а в нужный момент выплеснулись, и в высшем, метафизическом смысле оправдали появление на свет нового человека? Алексей Варламов очень осторожен. Он не дает читателю твердого ответа: «Да, чудо!» Он наводит на вопрос: «Если не чудо, то что?» И, значит, небеса не пусты, оттуда есть кому помочь людям в их загаженных судьбах.

Олегу Павлову главный материал для его книг дала служба в армии, в конвойных войсках, на краешке Империи. То, что он видел, страшно. В сборнике рассказов «Степная книга» и большой повести «Карагандинские девятины» он подал жизнь человеческую как скитание по преддверию ада. Мир обездушен, черств, нищ, немилосерден, в мире сплошь жара, песок, да голод. Душе человеческой вроде бы и не от чего погреться. Остается только выть в голос, растягивая гармонь, как один из персонажей Павлова, да множить жестокость, да с равнодушием смотреть, как ближние без конца напарываются ребрами на железобетон судьбы. Вроде бы образ Божий давно выдавлен из человека, остались уроды, уродам по ночам снятся харчи, а днем они бьют и тупо унижают друг друга... Ан нет, все-таки в этой пустыне находятся живые источники. Вот офицер не убил беглого зэка - просто схватил, но не пристрелил, хотя мог и даже должен был это сделать. Другой офицер, устав от того, что огромную людскую массу кормят гнилью, приказывает солдатам рядом с частью посадить картошку и молит Бога помочь в этом простом деле. Солдаты снимают в результате невиданный урожай и отучаются от голода. А вот бойцы умиротворяются простой тихой беседой под звездным небом... Значит, выход есть. Значит, спасение возможно.

Вера Галактионова отказывается описывать русских людей нашего времени как нищих спившихся блаженненьких, у которых едва держится в теле душа, которым никакой серьезной работы доверить нельзя, им бы лишь скитаться меж двор, да питаться падалью. А ведь сколько таких описаний наплодили в 90-х и «нулевых»! В романах «На острове Буяне» и «5/4 накануне тишины» Галактионова рисует русских современников сильными людьми, способными глубоко опуститься во грехе, но и подняться из этих глубин, возродиться, а вместе с тем переменить и весь государственный быт России.

Захар Прилепин также предложил в сборнике «Грех» (сам автор называет его «романом в рассказах») два пути для русского человека. Один путь - любовь к смерти, война, лихая уголовщина, понты, пьянка, судьба проклятого, стремящегося к последней пропасти человека. И - любовь к жизни, к собственной семье, к дому, к истине. Прилепин как будто объясняется в любви к жизни, потом даёт читателям ощутить гибельное дыхание старухи с косой, опять разворачивает красоту хорошо устроенной, наполненной любовью повседневности и под конец показывает читателю, какая же эта катастрофа, когда умирает один из нас. Когда центральный персонаж Прилепина чувствует лад жизни, он не опускается до греха, поскольку грех - нарушение лада, начало пути под откос... главенствующее настроение его текстов: жизнью следует дорожить, в жизни не следует опускать до мерзости, в жизни любовь направит на верный путь, а Бог поможет идти по нему.

Александр Сегень получил широкую известность как автор исторических романов. Никто столь остро, столь явно не подавал русскую историю как арену для борьбы мистических сил. В знаменитом романе «Державный», посвященном великому князю Ивану III, эти силы сначала сталкиваются друг с другом неявно, борьба их смягчена, завуалирована чисто политическим противостоянием. Но несколько десятилетий судьбы Ивана Васильевича приводят к очевидному размежеванию: эти - от Бога, а те - от лукавого, и как бы кто ни старался спрятать собственную сущность, она все равно в конечном счете вылезет наружу и заявит о себе...

Конечно, всё это писатели, работающие в разных стилях и принадлежащие разным полосам почвенного спектра. Олег Павлов, Александр Сегень и Вера Галактионова занимают значительно более оппозиционные позиции. Алексей Варламов и Захар Прилепин предприняли небезуспешные попытки вписаться в «официальное литературное пространство», чтобы там, соблюдая условия определенного компромисса, говорить о почвенных проблемах. Для Олега Павлова характерно осознанное, можно сказать, программное одиночество, непартийность.

Но важные параметры, о которых говорилось выше, объединяют их.

Как ни парадоксально, все эти авторы - реалисты, вся эта «новая почва» никуда не сбежала из классической традиции русского реализма. Христианство лишь расширило рамки того, что принято считать твердой реальностью. Если раньше реальность следовало толковать в рамках физики, математики, биологии, истории, социологии и т.д. и т.п., одним словом, не выходя за пределы науки, то ныне ситуации совершенно другая. Христианину по вере дано твердое знание: Бог существует! Бог - реальность. А значит, ангелы, бесы и чудеса - такая же реальность, она столь же прочно связана с жизнью каждого человека, как и, скажем, клеточное строение организма или какое-нибудь, прости Господи, электричество. Христианский реализм позволяет писателям считать реальностью то, что считается реальностью в христианском вероучении. Он развивается не как «смена постмодерну» и не как «особая ветвь постмодерна», а как явление культуры, занимающее совершенно другой план. К постмодерну оно имеет примерно такое же отношение, как известные пассатижи к русской бане.

Христианский реализм нарастает в нашей литературе медленно, очень медленно, год за годом он набирает силу, постепенно начинает осознавать себя как нечто самостоятельное. Но если будет у русской почвенной литературы новое знамя, новый формообразующий фактор, то им будет именно христианский реализм.

Ваша оценка: Ничего
Loading...

Понравилось? — Поддержите нас!

50 руб, 100 руб - любая, даже самая незначительная сумма, поможет нам продолжать работу и развивать проект. Не стесняйтесь жертвовать мало — мы будем признательны за любой трансфер))))
  • Яндекс Деньги: 410011479359141
  • WebMoney: R212708041842, Z279486862642
  • Карта Сбербанка: 4272 2200 1164 5382

Как еще можно помочь сайту

Отчеты о поступающих средствах

Помочь проекту

Redtram

Loading...

Наша кнопка

Русский обозреватель
Скопировать код
Loading...